Система пожирает мир - Дима Гуль

— Борис, — сказал он. — Остаёшься с ним. Держите арку. Пять минут. Я уведу людей, потом вернусь.

— Не надо возвращаться, — сказал Артём.

— Хорошо

Он ушёл.

Арка была узкая, метра четыре в ширину, низкая, как раз на двоих. Они встали в её горле: Артём с гвоздодёром, Борис с трубой, двое мужиков по бокам. За спиной уходила в темноту колонна, чьи фонари дрожали всё дальше, всё тише. Впереди, в зале, красное сгущалось, плотнело, шло на них стеной.

Двадцать. Тридцать.

Они пришли.

Первые ударили в трубу. Борис принял, рявкнул, отбил, и тот упал под ноги, и Артём добил. Второй. Третий. Он стоял в проходе, плечом к плечу с человеком, который хотел его сдать, и бил, и бил, и красное лезло, лезло, лезло, и нить за нитью поднималась над мёртвыми, и он не брал. Рёбра болели. Дыхание рвало. В глазах плыли белые пятна.

— Слева! — кричал он. — Борис, слева, на потолке!

— Вижу!

— Сзади Сутулый!

— Да пошёл ты!

Сутулый упал. Мужик в клетчатой куртке закричал, и Артём увидел, как длинные пальцы вцепились ему в плечо и потащили вверх, к карнизу. Он ударил по запястью. Тот упал на колени, зажимая руку. Из кармана на пол посыпались спички.

— Назад, — сказал Артём. — Все назад. Медленно.

Они отступали по арке, шаг за шагом, не поворачиваясь. Борис дышал, как загнанная лошадь. Второй мужик, в синей куртке, споткнулся и сел. Красное нависло над ним, и Артём шагнул вперёд и ударил, и поднял его за ворот.

— Вставай!

— Не могу…

— Встанешь!

Он потащил его. Не думая, не оглядываясь. И Борис, не говоря ни слова, подхватил второй рукой, и они втроём пошли вперёд, спиной к тоннелю.

Это длилось долго. Он не знал, сколько. Тоннель превратился в одну длинную чёрную кишку, залитую водой, где слева и справа тянулись нити, а впереди дрожал, как в тумане, слабый свет фонарей, которого они никак не могли догнать. Он бил, отступал, бил. Рука стала чужой. Гвоздодёр скользил в мокрой ладони. Он перестал чувствовать собственные пальцы.

И они вдруг остановились.

Все разом. Красное, которое шло на них стеной, замерло и перестало давить. Остановилось в десяти шагах, в пяти, и замерло, как вода у шлюза.

Артём стоял, тяжело дыша. Перед ним, в свете слабого фонаря, который Борис держал над головой, лежал тоннель, полный красных точек. Они не двигались. Они смотрели. От каждой тянулась нить, ровная, натянутая.

Он сделал шаг назад.

Они не пошли.

Он сделал ещё шаг. Ещё.

Красное осталось на месте. Через минуту оно начало отступать: медленно, нехотя, пятясь в темноту, туда, откуда пришло. Одна точка. Две. Десять. Через две минуты в тоннеле не осталось ничего.

— Ушли, — сказал Борис. Он опустил трубу. Руки у него тряслись. — Они ушли.

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Он знал. Он понял это, пока смотрел им вслед.

Они остановились на тридцати метрах.

Ровно на границе его взгляда. Он был уже далеко от камеры, далеко от колонны, и дальше им незачем было идти. Они гнались не за ним. Они развели его с людьми, и у них это получилось. Он ушёл на голос, а они сделали остальное.

Он стоял и смотрел в пустой тоннель, и ему не нужно было считать, сколько человек осталось позади в чёрной воде. Он знал, что посчитает позже.

Они дошли до «Выставочной» через час.

«Выставочная» оказалась закрыта.

Платформа лежала в сером свете фонарей, чистая и гулкая, как в первые дни, до катастрофы: мраморные стены, лавки, указатель «К выходу в город». Только стрелка вела в тупик. Эскалатор, которым пользовались тысячи людей, был наглухо завален бетонными плитами, сверху донизу, в три ряда, и на самой верхней, свежей, ещё не потемневшей, кто-то написал чёрной краской крупно, с потёками:

«ПРОХОДА НЕТ. ВОСТОЧНЫЙ. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН».

Артём остановился на краю платформы и долго смотрел на эти буквы.

Если тоннель сквозной, мы выходим внутри «Восточного». Или рядом.

Он сказал это сам. В будке, в четыре часа дня, ровным красивым голосом, который так хорошо умел убеждать.

Люди сидели на лавках и на полу, вдоль стен, как в вестибюле, только теперь их было меньше. Он поднял голову и увидел это сразу, всё в одном взгляде, как видят пустое место за столом, где обычно сидел кто-то из своих. Синего было меньше. Намного.

Вера стояла в центре платформы, на коленях, рядом с Машей. Девочка сидела прямо, подтянув ноги, в большой чужой шапке, которая сползла ей на глаза. Она не плакала. Она смотрела на пол перед собой и водила пальцем по шву между плитками.

— Сорок, — сказала Вера, не поднимая головы. Голос у неё был ровный, плоский, как у человека, который долго считал и не хочет считать снова. — Я пересчитала дважды. Из пятидесяти одного осталось сорок. Нины Фёдоровны нет. Лены нет. Двоих с палками, Саши и Кости. Трёх стариков. Мужчины с бородой и женщины в сером. И ещё двоих, я не знала их имён.

— Одиннадцать, — сказал Артём.

— Да.

— Это из-за меня.

Она не ответила. Потом сказала:

— Максим ждёт тебя.

Максим стоял у самой лестницы на служебный уровень, где за решёткой уходила вверх узкая железная лестница. Руки у него были опущены. Топор лежал на лавке рядом, с налипшей чёрной грязью на лезвии. Он смотрел на Артёма, пока тот шёл через всю платформу, и не отводил взгляд.

— Ты вернулся, — сказал он.

— Да.

— Борис и двое.

— Да. Один ранен.

— Хорошо. — Максим провёл рукой по лицу. Ладонь оставила на щеке полосу чёрной воды. — Я вернулся за вами, как обещал. Дошёл до середины, и они стояли. Просто стояли. Я понял, что вы живы.

— Они остановились на тридцати метрах.

— На тридцати. — Максим кивнул. — Ясно.

— Макс.

— Подожди. — Он поднял руку. — Люди хотят с тобой поговорить. Сначала скажи им сам. Потом поговорим мы.

Артём обернулся.

Они смотрели. Все сорок. Сидели вдоль стен и смотрели на него, тихо, без звука, и красное в них стояло ровными каёмками по краям синего: не вспышками, а ровным, тёплым, затухающим жаром, как угли. Не злость, а то, что бывает после неё.

Он вышел на середину платформы. Остановился.

— Это он, — сказала женщина с младенцем, Ирина. Голос у неё был ровный, будто она читала с листа. — Это он нас повёл.

— Я, — сказал Артём.

— Это ты предложил тоннель.

— Да.

— Ты сказал, что знаешь, где они