Система пожирает мир - Дима Гуль

Тук. Тук. Тук.

Они оба вздрогнули, не открывая глаз.

— Двенадцать минут, — прошептала Вера.

Время ползло. Часы Веры показывали четыре, потом четыре двадцать. Артём сидел и смотрел в тоннель, слушал стук, считал вдохи. Он думал о Максиме, который ушёл вверх по железной лестнице с сорока людьми и не обернулся. Думал о Борисе, который сказал: «Лучше бы оправдывался». Думал о Лёше за запертой дверью склада. О Нике на блокпосту. О Кирилле, который сказал: «Если навредишь, найду». Список. Он не хотел его составлять, но голова составила сама.

В половине пятого Тимур проснулся.

Артём услышал это раньше, чем увидел: дыхание изменилось. Стало глубже, а сердце не ускорилось. Оно билось всё так же медленно, как барабан.

— Привет, — сказал Тимур. Голос у него был хриплый и спокойный. — Давно сидите?

— Не очень, — сказала Вера.

— Врёшь. — Он сел, и Артём заметил, как тот сделал это: плавно, без усилий, не опираясь на руки. Раньше Тимур всегда вскакивал, дёргался, суетился. — Тут свет изменился. Значит, давно.

— Как нога?

— Какая нога? — Он посмотрел на неё и усмехнулся. — Не чувствую. Совсем. Это хорошо, наверное.

Он потянул штанину вниз. Серое поднялось до пояса, и дальше, на бок, и по рёбрам, под рубашку. Кожа на нём была теперь гладкой и чуть блестящей, как у камня, отполированного руками. Левая рука, от плеча до кисти, тоже потемнела: не вся, но ровными, тонкими прожилками, расходящимися от плеча, как корни.

Вера поднялась, подошла, села рядом. Она ничего не сказала. Просто взяла его за запястье, левое, серое, и стала считать пульс. Минуту. Две.

— Сорок один, — сказала она.

— Это много?

— Это мало. Но ровно.

— Ну и хорошо.

Он сидел, глядя перед собой, и вдруг сказал, без перехода:

— Я слышу.

— Что? — спросил Артём.

— Стук. Тот, который вы слушаете. — Тимур повернул голову. — Я слышал его с вечера. Просто не говорил, потому что вы бы испугались. Он идёт не только к тебе, Артём. Ко мне тоже. Только мой тише. Как будто эхо.

— Что это значит?

— Не знаю. — Он пожал плечами одним плечом, правым. — Но это не страшно. Он ровный. Я, кажется, привык.

— Ты считаешь, — сказала Вера. — Во сне. Раз, два, три.

— Да. — Он усмехнулся. — Это я у Артёма подсмотрел. Помните, на проспекте, когда они в дом заходили? Ты шёл и считал шаги. Тихо, одними губами. Я тогда подумал: смешно. А потом сам попробовал. Помогает.

— Помогает? — переспросил Артём.

— Когда страшно.

— Но тебе же не страшно.

— Поэтому и считаю. — Тимур посмотрел на него прямо. — Чтобы помнить, что мне вообще-то должно быть страшно.

Артём не ответил. Тимур смотрел на него тем взглядом, которого он у него раньше не видел: ровным, взрослым, чуть усталым. Не взглядом двадцатилетнего парня, а взглядом человека, который многое понял за ночь и принял.

— Слушай, — сказал Тимур. — Мне надо у тебя кое-что попросить.

— Тимур, — сказала Вера.

— Подожди, Вера. Я не про то, что ты думаешь.

— Не надо.

— Надо. — Он повернулся к Артёму. — Если оно дойдёт до головы. Если я начну быть не самим собой. Вот это серое, оно идёт вверх, ты же видишь. Я не знаю, что будет, когда дойдёт. Может, ничего. Может, я стану как та тётка на остановке. А может, как они. Как те, из тоннеля.

— Не надо, — повторила Вера.

— Если станет как они, — сказал Тимур, глядя Артёму в глаза, — не тяни. Не ради меня. Ради вас.

— Я ничего не обещаю.

Ответ вышел жёсткий. Но он был честным. Артём не собирался делать это снова: просить кого-то взять на себя то, что надо нести самому. И не собирался брать на себя чужое «пожалуйста».

— Я не буду тебе обещать, — сказал он. — Потому что не знаю, смогу ли. Потому что… — Он осёкся. — Потому что я один раз уже просил так. Максима. И Вера мне объяснила, что это не выход.

— Я помню, — сказала Вера. — Я сидела рядом.

— И ты права.

— Я права, — сказала Вера Тимуру. — Не смей.

— Ладно, — сказал Тимур. Он вдруг усмехнулся, по-настоящему, и от этого стало легче. — Ладно. Тогда я сам постараюсь не стать. Договорились?

— Договорились.

— Вот. — Тимур откинулся к стене. — Только если всё-таки, я хотя бы просил. Будешь знать.

— Буду.

Он замолчал. Они сидели втроём на холодных плитах, и никто не двигался, и в этой тишине было что-то почти спокойное, как перед рассветом. Красное и синее лежали вокруг ровно, почти не мигая. Даже стук будто притих.

[До завершения первой стадии: 1 ч. 25 мин.]

Они не заметили, как прошёл час.

Всё началось с лёгкого звона. Артём услышал его раньше, чем Вера, и поднял голову: в шахте, в той железной лестнице, куда ушёл Максим, что-то дрожало. Тонко и часто, как дрожат перила, когда по ним идут. Он встал.

— Что? — спросила Вера.

— Идут. Вниз.

Она поднялась. Положила руку на плечо Тимуру. Тот уже стоял, держась за стену, и в лице у него не было страха, одно внимательное ожидание.

Шаги стали отчётливыми. Много, ритмично, с лязгом железа. Потом свет: яркий, белый, резкий, ударивший сверху вдоль шахты, как прожектор в колодце. Артём прищурился. Красное над ним густело: девять человек, спускающихся один за другим по узкой лестнице. Не враждебное: готовое. Ровное, собранное, как у стражи у ворот.

— Воронцов! — Голос был знакомый, спокойный, хрипловатый. — Воронцов Артём! Мы знаем, что вы здесь!

Артём вышел на середину платформы и поднял руки.

— Здесь, — сказал он.

Первый спустился, лязгнув ботинками о мрамор. Невысокий, плотный, в зелёной нарукавной повязке, с автоматом на груди, но не наведённым: стволом вниз. Лицо круглое, усталое, с седыми висками, какое бывает у людей, которые много лет заполняли бумаги и теперь пытаются справиться с тем, что в бумаги не помещается. Артём узнал его сразу.

— Рябов, — сказал он.

— Он самый. — Рябов огляделся, быстро, цепко, прикинув платформу, лавки, Веру, хромающего Тимура. — Вас трое. Хорошо. Остальные ушли наверх. Они у нас, в приёмнике. Они сказали, что вы тут.

— Борис.

— Борис. — Рябов кивнул. — Мужик честный. Максим говорил, что вы пропали в тоннеле, а Борис сказал правду. Я не спрашиваю, почему. Не моё дело. Я пришёл по приказу.

За ним спускались остальные. Восемь человек, в зелёных повязках, в одинаковых бушлатах, с одинаковыми лицами людей, которым дали задание и которые не хотят знать, зачем. Они встали полукругом, рассредоточившись, как учили. Автоматы у всех были опущены.

— Мы не будем стрелять, — сказал Рябов. — Это приказ. Вас приказано взять живыми. Тарасов лично сказал.

— А если я не пойду?

— Тогда