Система пожирает мир - Дима Гуль
— Держитесь за пояс! — кричал кто-то. — За пояс!
— Не бежать! Не бежать, сказал!
Это был Максим. Артём увидел его с первого взгляда: в центре зала, в воде по колено, спиной к средней арке, с топором в обеих руках. Вокруг него в воде лежали три тела. Одно двигалось. Он рубил ровно, коротко, по шее, как рубят дрова, не размахиваясь, и после каждого удара делал шаг вперёд, оттесняя то, что лезло сбоку.
— Вера! — закричал Артём.
— Здесь!
Он увидел её у стены: на коленях в воде, с вытянутыми руками, с ребёнком на плече и Машей, которая вцепилась ей в халат обеими ладонями. Золотое под её пальцами вспыхивало и гасло, вспыхивало и гасло. Рядом на спине лежала женщина с мокрыми волосами, и Артём узнал в ней мать Маши.
Он не успел дойти.
Что-то встало у него на пути.
Долгорукий, высокий, взрослый, с длинными, до пола, руками. Он не бросился. Просто возник из темноты прямо перед ним, как человек, который вышел навстречу в тесном коридоре, и поднял одну руку, не для удара. Ладонью вперёд. Словно говоря: стой.
За ним встал второй. За вторым третий.
Они перегородили проход между Артёмом и колонной. Не нападали. Они стояли, и красное у них было ровное, холодное, спокойное. И жёлтые нити тянулись от каждого к нему, к груди, звенящие, как струны.
Они меня не пускают.
Он понял это спокойно. Совсем спокойно. Как понимают, что тебя не берут в команду.
— Пустите, — сказал он.
Они не пошевелились.
— Пустите.
Крик за их спинами оборвался на высокой ноте. Он услышал, как кто-то в воде упал, как закричал мужчина, потом замолчал.
Артём перехватил гвоздодёр.
Он ударил первого по руке, снизу, по локтю. Хруст был короткий и сухой. Долгорукий качнулся, не вскрикнув, не отдёрнув руки: смотрел на Артёма, и в глазах у него, в больших мокрых глазах, не было ни боли, ни злости, только терпеливое ожидание. Артём ударил ещё раз, в основание шеи. Тело осело. Второй шагнул вперёд, раскинув руки, будто хотел обнять.
Нить поднялась над упавшим. Тонкая, мутная, тёплая.
Нет.
Он перешагнул через тело. Ударил второго. Третьего. Двигался быстро и тихо, без единого лишнего движения, как двигался вчера над мёртвым Охотником. Это не было его движением. Оно было чужим, ровным, точным, и ему было всё равно, чьё оно.
Не бери.
Нити поднимались со всех сторон. Из каждого мёртвого, из каждого упавшего. Они плыли в воздухе мягкими дымными лентами, и от них шёл запах воска и железа, густой и сладкий, и они тянулись к нему, ласково, как руки, которые знают дорогу. Он шёл сквозь них, как сквозь туман. Он держал гвоздодёр обеими руками, так, что костяшки побелели, и ни разу не прикоснулся ладонью к убитому.
Ни одного. Сегодня ни одного.
Окна вспыхивали и гасли в углу зрения, одно за другим, одно за другим: «Враждебное существо уничтожено. Тип: Долгорукий. Ранг: F. Получено опыта: 8». «Получено опыта: 8». «Получено опыта: 6». Он перестал их читать.
Он прорвался.
— Нина Фёдоровна! — закричал он, и голос сорвался. — Нина Фёдоровна!
— Здесь! — Голос был спокойный, ровный, как будто она отвечала на перекличке. — Идите прямо! Не сворачивайте! Все идите прямо!
Он увидел её.
Оранжевый жилет, фонарь на шнурке, поднятый над головой, чтобы свет бил вдаль. Она стояла у входа в среднюю арку, прямо, как стояла у эскалатора двадцать два года, и вокруг неё, в проходе, один за другим проталкивались люди: женщины, подростки, старики. Она не толкала их, а направляла, коротким жестом, ладонью по плечу: туда, вперёд, быстрее. И каждому говорила одно и то же:
— Прямо. Не сворачивай. Прямо.
Оранжевое светило далеко. Оно было видно издали, ярче всех фонарей, и красное шло на него отовсюду.
— Нина Фёдоровна! — закричал Артём. — Вниз! Идите вниз!
Она повернула голову и увидела его.
И в тот же момент двое Долгоруких, молча, с обеих сторон, подхватили её под руки.
Она не закричала. Фонарь взлетел и упал в воду, и свет под водой стал зелёным и дрожащим. Артём бросился вперёд и ударил, и ударил ещё раз, и кто-то упал, и кто-то остался стоять, и он поднял глаза и увидел её лицо в полуметре от своего. Она лежала в воде, придавленная двумя телами, и смотрела на него спокойно, и губы у неё шевелились.
— Прямо, — сказала она.
— Нина Фёдоровна…
— Прямо идите. — Она улыбнулась. Он никогда не видел, чтобы она улыбалась. — Не сворачивайте.
Синее в ней погасло.
Не угасло, а погасло, как лампочка, которую выключили из розетки, быстро и без остатка. Только что оно было ровным и тёплым, и вот его нет.
Он смотрел на оранжевый жилет под водой. Ему показалось, что он стоит так минуту. На самом деле прошло, наверное, две секунды.
— Артём! — Это был Максим. — Артём, на меня!
Он поднял глаза.
Максим шёл к нему через зал, с топором, весь в чёрной воде, и лицо у него было белое. За спиной у него бежали люди. Те, кто остался: женщины с детьми, мужчины с палками, два подростка. Они бежали в среднюю арку, к «Выставочной», мимо мёртвых, мимо живых, не оглядываясь.
— Бегом! — крикнул Максим. — Все в арку! Не останавливаться!
— Вера!
— Здесь!
Она шла рядом с Машей и ребёнком, и у неё одна рука была вся в крови, не своей. Тимур хромал за ней, держа топор в левой руке, а правой придерживал бедро. Лицо у него было мокрое, странное, неживое, и Артём заметил, что он бежит ровно. Слишком ровно для человека с такой ногой.
Борис держал хвост. Он стоял в проходе, на ходу размахивая трубой, и рядом с ним двое мужиков в синей и клетчатой куртках, и Артём, увидев это, понял, что не договорил с ним. Что говорить придётся.
— Беги! — крикнул Максим ему в лицо. — Я прикрою! Беги к Вере!
— Нет, — сказал Артём. — Они меня не тронут.
— Что?
— Они гонятся за мной. Не за ними. Если я пойду вперёд, они пойдут за людьми. Если останусь…
Он не договорил. Увидел лицо Максима и понял, что тот понял.
— Не надо геройствовать, — сказал Максим.
— Это не геройство.
— А что?
— Это расчёт.
Он слышал, как это прозвучало. И