Система пожирает мир - Дима Гуль

— Они вас не тронут, — вмешалась Вера. — Я Вера, студентка. Я была в медпункте у Аллы Викторовны. Ваш приказ про одного человека. Остальные…

— Остальные не в приказе, — согласился Рябов. — Вас никто не тронет. Я не воюю с женщинами и больными. — Он покосился на Тимура, на серую ногу, и что-то в его лице дрогнуло и опять закрылось. — Но я прошу, чтобы вы не мешали.

— Он не пойдёт, — сказала Вера.

— Вера.

— Нет, Артём. Не пойдёт.

— Вера, я обещал Борису.

— Что?

— Что не буду убегать. — Он опустил руки. — Я сказал: до утра я здесь. Утро пришло.

— Это не…

— Вера. — Он посмотрел на неё. — Я не пойду с ними сам. Я не сдамся. Но и бегать не буду. Пусть решают.

Рябов смотрел на него долго. Потом полез под бушлат и достал оттуда что-то длинное, тяжёлое, с белой бумажкой на рукояти. Протянул.

— Ваше, — сказал он. — Лежало в ящике у ворот. Приказ был: вещи беглецов изъять. Сейчас я его нарушаю.

Артём взял.

Это была его крестовина. Та самая, с аккуратной белой бумажкой на рукояти, на которой чернилами было выведено «Воронцов», и под ней ниже мелко, чужим почерком, «№ 114». Бумажка потемнела по краям от сырости, но держалась.

— Почему? — спросил он.

— Потому что сегодня что-то будет, — сказал Рябов. — Я подумал: пригодится. — Я не знаю что. Но я двадцать три года служил, и когда небо ведёт себя так, как сегодня, я хочу, чтобы у человека было железо в руках. — Он помолчал. — Тарасов этого не одобрит.

— Тарасов…

— Я не могу говорить про Тарасова. — Рябов поднял ладонь. — Вы идёте или нет? Скоро шесть.

Артём посмотрел на часы Веры. Пять пятьдесят три.

[До завершения первой стадии: 0 ч. 07 мин.]

Он всё ещё держал крестовину обеими руками, с белой бумажкой «Воронцов», и думал, что сказать.

А потом воздух дрогнул.

Сигнал пришёл не со стороны.

Он пришёл отовсюду: из мрамора под ногами, из воздуха, из зубов. Низкий, протяжный звук, ниже любой ноты, которую Артём когда-либо слышал, такой глубокий, что его невозможно было назвать звуком. Он чувствовался костями. Вода в лужах на путях пошла мелкими концентрическими кругами. Фонарь на лавке закачался и погас. Плитки на стене тихо зазвенели.

Он длился секунд сорок. Потом оборвался, как обрывается нить.

В темноте на платформе было слышно только дыхание.

Потом зажглись фонарики: один, другой, третий, лучи заметались по стенам. Рябов стоял на том же месте, с опущенным автоматом, и лицо у него было белое.

— Что это было? — спросил кто-то из его людей.

Никто не ответил.

В углу зрения Артёма загорелось: не окно, не строка, а пустое место, как после вспышки. Он ждал текста. Текст не пришёл. Вместо него по всему телу прошла волна: горячая, быстрая, от затылка до пяток, и он едва не упал. Крестовина лязгнула о мрамор.

— Артём! — Вера схватила его под локоть.

— Нормально. — Он выпрямился. Горло пересохло. — Это… жар. Просто жар.

— У тебя температура.

— Нет. — Он посмотрел на неё, и мир в углах глаз чуть дрожал. — У всех.

Он оказался прав.

Один из людей Рябова, молодой, лет двадцати пяти, стоявший ближе всех к лестнице, опустился на колени. Не упал: именно опустился, медленно, как человек, у которого подкосились ноги. Автомат выскользнул из рук и звякнул о плитку. Парень обхватил голову руками, и сквозь пальцы Артём увидел, как у него дымится кожа на висках, будто на раскалённой сковороде.

— Горячо, — сказал парень. — Мне горячо. Мне…

— Миша, — позвал Рябов.

— Мне… Командир, у меня окно. Окно, пишет… «Выберите класс». Тут написано… «Страж». «Стрелок». Что это? Что мне… — Он заплакал, не от боли, а как плачут от растерянности. — Я не знаю, что выбирать.

— Выбери «Страж», — сказал кто-то справа.

— Он не может сейчас…

— Выбирай, Миша, — сказал Рябов тихо. — Потом разберёмся.

У второго человека пошла носом кровь. Он вытер её рукавом, посмотрел на рукав, потом на небо, которого не было видно, и сказал хрипло, на удивление ровно: «Ага». Третий сел прямо на пол и принялся смеяться, коротко, не останавливаясь, пока Рябов не толкнул его ногой в плечо. Четвёртый стоял, закрыв глаза, и что-то шептал: Артём разобрал слово «мама».

Рябов ничего не почувствовал. Он стоял, цепко оглядывая своих людей, и лицо у него было такое, как у человека, который в самый разгар пожара обнаруживает, что сам не горит.

— Бывает по-разному, — сказал он, обращаясь не к кому. — Ребята, держимся. Кому плохо, садитесь. Кто может, на посты.

И тут закричал Миша.

Не от боли. Он вскрикнул один раз, высоко, как птица. Потом руки у него отпали от головы, и Артём увидел, что они стали длиннее.

Не на сантиметр, не на два. Предплечья вытянулись, рукава бушлата затрещали, манжеты отошли от запястий, и из них выползли пальцы: тонкие, узловатые, с лишним суставом. Они росли прямо на глазах, со слабым хрустом, как сгибается сырая ветка. Плечи у него опустились. Спина выгнулась.

— Миша, — сказал Рябов.

— Командир…

— Миша, встань.

— Я не могу… Они не мои… Командир, они не мои, они…

Он поднял голову. Лицо было человеческим: круглое, розовое, с редкой светлой щетиной. Но рот открывался шире, чем должен, и в глазах поселилось что-то, чего там не было минуту назад: тёмное, влажное, голодное. Не злое. Просто голодное.

Артём знал этот взгляд. Он видел его у Долгоруких в арке.

— Командир, — прошептал Миша. — Я чувствую… Там слева. Рядом. Они все тёплые. — Он повернул голову в сторону соседа, который смеялся, и пальцы у него дёрнулись. — Командир. Пожалуйста.

Рябов поднял автомат.

Он не торопился. Он вскинул ствол так, как поднимают тяжёлую дверь, и поставил на упор. Лицо у него осталось спокойным. Только губы поджались так, что исчезли.

— Прости, Миша, — сказал он.

Выстрел в замкнутом пространстве ударил по ушам, как по голове доской. Вера вскрикнула. Миша дёрнулся и упал на бок, неловко, на длинные чужие руки, и затих. Из-под него медленно растекалась тёмная лужа.

Нить, тонкая, едва заметная, поднялась над телом. Артём закрыл глаза.

— Это сержант Орлов, — сказал Рябов в пустоту. — Двадцать пять лет. Мать у него в Восточном, на кухне. — Он опустил автомат. — Я обязан был.

— Я знаю, — сказал Артём.

— Ничего вы не знаете, — сказал Рябов. Голос у него дрогнул. — Простите. Отойдите.

Артём открыл рот ответить и услышал сзади Тимура.

— Артём.

Он обернулся.

Тимур стоял у стены. Он стоял прямо, как стоял весь последний час, но лицо