Система пожирает мир - Дима Гуль

— Да.

— Ты сказал: «Вы идёте со мной».

— Да.

— А потом ушёл.

Он молчал.

— Я видел, — сказал Борис.

Он сидел у стены, расставив колени, и держал трубу поперёк бёдер. Лицо у него было чёрное от грязи и очень усталое. Рядом, привалившись плечом, сидела его дочь, большеглазая, закутанная в чужую куртку. Она не смотрела на Артёма. Она смотрела на отца.

— Я шёл в хвосте, — сказал Борис. — Я видел, как ты свернул. Нина Фёдоровна сказала: прямо. Ты повторил: прямо. А потом свернул направо, в какую-то дыру. И через минуту они начали.

— Да, — сказал Артём.

— Почему?

В платформе стало очень тихо. Ребёнок на руках у Ирины пискнул и успокоился. Где-то капало.

Он знал, что сказать. Слова лежали готовые, чистые, гладкие, как гальки. «Я слышал голос сестры». «Я думал, что это она». «Они гонялись за мной, а не за вами, я хотел отвести их». «Я не знал». «Если бы я не пошёл, они бы всё равно напали». Каждое из них было правдой хотя бы на четверть. Каждое звучало бы как причина.

Он их отодвинул.

— Я услышал голос, который звал меня по имени, — сказал он. — И пошёл.

— Какой голос?

— Не знаю. Это не важно.

— Как не важно? — Ирина подалась вперёд. — Скажи.

— Нет. — Он покачал головой. — Вы хотите услышать, что у меня была причина. Она была. Но от этого ничего не меняется. Нина Фёдоровна погибла, потому что я отошёл от колонны. Одиннадцать человек погибли, потому что я отошёл. Максим меня предупреждал. Я знал, что это может быть ловушка. Я всё равно пошёл.

Он замолчал. Потом добавил, потому что надо было:

— Я не прошу вас простить. Я не буду просить.

Тишина после этого была другой. Не злая. Пустая.

— Ты сказал мне там, наверху, что ответишь, — сказал Борис.

— Да.

— Ну?

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы Нина Фёдоровна была жива.

— Я не могу.

— Знаю. — Борис опустил глаза. Потёр лоб пальцами. — А что можешь?

— Не многое.

— Хорошо, — сказал Борис. — Тогда слушай.

Он поднялся. Медленно, опираясь на трубу, как на трость. Встал во весь рост и оглядел платформу, людей, лавки.

— Мы идём наверх, — сказал он. — Вот по этой лестнице. Максим её нашёл. Мы выйдем где-нибудь рядом с «Восточным», дойдём до забора и скажем, кто мы. Скажем, что у нас дети. Что нам нужно убежище. — Он повернулся к Артёму. — И скажем, где ты.

— Борис, — сказал Максим.

— Подожди. Они обещали. По радио. Всех, кто с ним, пустят без класса. Я слышал. Мы «с ним». — Он горько усмехнулся. Я мог бы просто взять тебя за шиворот и вести, и тогда бы всё было честно. Но у меня нет сил с тобой драться. Поэтому я просто скажу.

— Скажи, — сказал Артём.

— Ты не будешь убегать?

— Нет.

— Ты просто будешь тут сидеть и ждать, пока за тобой придут.

— Я не пойду с вами. Но и убегать не буду. До утра я здесь.

Максим подошёл вплотную.

— Я иду с ними, — сказал он.

— Знаю.

— Им нужен кто-то, кто дойдёт. Сорок человек, из них дети. Они не пройдут к забору сами, там по дороге всякое. — Он говорил тихо, быстро, без выражения. — Я скажу, что Воронцов пропал в тоннеле. Что мы потеряли его в камере. Это даже правда.

— Они поймут, что ты врёшь.

— Борис скажет правду, он мужик прямой. — Максим пожал плечами. — Пусть. Нам нужно время. Пока они дойдут до забора, пока объяснят, пока их проверят. Часа три. Утром стадия кончится, и будет не до тебя.

— А если нет?

— Тогда ищи другое место.

Он взял топор с лавки. Посмотрел на лезвие, потёр его рукавом и сунул за пояс.

— Я не прощаю тебя, — сказал он. — Нина Фёдоровна была хорошая. Я про это скажу тебе один раз. Но я помню, что я тебе обещал, и обещание держу. Если ты там, наверху, сорвёшься, и если рядом будет кто-то, кому ты можешь навредить, я приду.

— Знаю.

— Вот и всё.

Он не протянул руки. Не хлопнул по плечу. Он просто посмотрел на него ещё секунду и пошёл вслед за остальными. У лестницы остановился, достал из рюкзака Лёшины кусачки с красными ручками и перекусил замок на решётке: один раз, второй, и третий. Решётка отошла. Он протянул кусачки Вере.

— Оставь себе, — сказала она.

— Тебе нужнее. — Он бросил их ей в руки. — Лёша бы одобрил.

Он ушёл первым. Люди пошли за ним, по одному, молча: женщины с детьми, старики, двое с палками. Сорок человек по узкой железной лестнице, уходящей вверх, в темноту. Борис шёл последним. Дочь держала его за рукав. На третьей ступеньке он остановился, обернулся и сказал, не громко:

— Ты не оправдывался. Это я запомню.

И ушёл.

Лестница ещё долго гудела под чужими ногами. Потом стихло.

[До завершения первой стадии: 3 ч. 20 мин.]

На платформе остались трое.

Тимур сидел на лавке, вытянув больную ногу, и смотрел в потолок. Вера опустилась на пол у его ног и стала разматывать повязку. Артём стоял посреди платформы и не мог сдвинуться.

В углу зрения горело:

Он прочитал это и закрыл окно. Сорок одна. Он помнил каждую: как нити поднимались из мёртвых, как тянулись к нему в чёрной воде. Каждая могла стать новым чувством, новой силой, новым кусочком его самого. Он не взял ни одной. Он мог бы гордиться. Только после того, что произошло, гордиться было нечем.

— Артём, — позвала Вера.

Он подошёл.

Она размотала повязку до конца. Тимур смотрел в потолок с таким видом, как будто его это не касалось. Рана больше не была раной. Борозды сошлись, и вся нога от колена до паха была серой, плотной, ровной, чуть блестящей, как камень, с тонкими светлыми жилками, как в мраморе. И выше. Серое шло по бедру на бок, под рубашку.

— До рёбер, — сказала Вера тихо.

— Давно?

— Час. Я смотрела, пока бежали. Раньше было до колена. — Она подняла глаза. — Он не чувствует ногу до пояса. Совсем.

— Я слышу, — сказал Тимур. — Я рядом сижу.

— Тимур.

— Нормально. — Он повернул голову. Лицо у него было спокойное, как у человека, который смотрит на карту дороги, а не на свою ногу. Синее вокруг него было едва видно: тонкое, гладкое, как стекло. — Мне совсем не страшно. Вот что странно. Я должен бояться, наверное. Я смотрю на ногу, и мне… ничего. Как будто это чужая нога.

Артём