Система пожирает мир - Дима Гуль

Тук. Тук. Тук.

Он замер.

Три коротких. Пауза. Три коротких.

Тихо, но близко. Метров сто, может, меньше. Из правой арки, технической, которую Нина Фёдоровна велела обходить.

Не сворачивать, — сказал он себе. Прямо. Средняя.

Красное вокруг него, десятки точек по краям камеры, лежало спокойно и ровно. Нити шли к нему со всех сторон, и теперь он видел то, чего не видел в коридоре: они дрожали. Едва заметно, как лески, на которые клюнула рыба. Ждали.

Тук. Тук. Тук.

Он вспомнил кровать, и комнату на двоих, и сестру пяти лет, которая стучала по спинке: «Ты тут?» Вспомнил батарею. Вспомнил, как стучал ей в ответ три раза, и она засыпала.

— Артём, — прошептал Максим.

Он не ответил.

— Артём. Средняя.

— Я знаю.

Он сделал шаг. В среднюю арку. Прямо, как велела Нина Фёдоровна. И остановился.

Стук прекратился.

Тишина лежала на камере, плотная и серая. Он слышал дыхание пятидесяти человек за спиной, медленно, одного за другим втягивающихся в зал. Слышал, как Нина Фёдоровна ставит ногу на последнюю шпалу. Слышал, как капает вода: кап, кап, кап.

А потом из правой арки, совсем тихо, женский голос позвал:

— Тём?

Одно слово. Короткое. Тонкое, чуть хриплое, как после долгого сна.

Так его звала только Аня. Больше никто. Мать называла Артёмом, друзья Тёмой, коллеги по фамилии. Но «Тём», именно так, с мягким согласным на конце, и с вопросительной ноткой, будто она проверяла, жив ли он, звала его сестра, когда ей было пять, когда ей было двенадцать, когда ей было двадцать.

Он перестал чувствовать пол.

— Не надо, — сказал Максим. Он стоял уже рядом, и пальцы у него сомкнулись на локте Артёма так, как смыкались в первый день, когда тело дёрнулось к овчарке. — Это не она. Слышишь? Это не она.

— Я знаю.

— Ты видишь там кого-нибудь?

Он посмотрел в правую арку. Красным, синим, на тридцать метров. Тёмный проход, провода, вода. Ничего. Ни красного, ни синего, ни оранжевого. Пустота.

Такая же, как в камыше.

Дырка в картинке.

— Ничего, — сказал он.

— Тогда не надо.

— Макс.

— Нет.

— Живые светятся. Мёртвые нет.

Он услышал, как это прозвучало. Он услышал голос в собственной голове, спокойный, разумный, ровный: тот самый, что говорил в будке про тоннель. Если это тело, она уже мертва, и стучать не может. Если это что-то другое, ты это увидишь. Двадцать шагов. Тридцать. Ты вернёшься. Они стоят. Они ждут тебя. Они не тронут людей, пока ты рядом, но если ты отойдёшь…

Они не тронут людей, пока ты рядом.

Он остановился на этой мысли. Прочитал её ещё раз. Она была слабым местом, и он это знал. Но голос уже говорил дальше, быстро, мягко: А если она там? А если жива? Ты слышал: она позвала.

— Тём? — повторил голос. Тише.

— Артём, — сказал Максим. Он держал его за руку так, что хрустели пальцы. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

Максим стоял в полушаге, с топором, и красный уголёк в его груди горел ровно, без вспышки, как всегда. Лицо у него было совсем близко, мокрое от тоннельной сырости, с тенью щетины, с усталыми глазами. Он смотрел не как тот, кто собирается ударить. Он смотрел как тот, кто просит.

— Я не пущу, — сказал он тихо. — Ты сам понимаешь.

— Я понимаю.

— Тогда стой.

— Дай мне тридцать секунд.

— Нет.

— Макс. — Артём сам удивился, как ровно звучит голос. — Если там что-то есть, оно будет звать, пока мы тут. Все слышат. Ты видишь, у людей уже глаза туда повернулись. Ещё минута, и кто-нибудь побежит. Я схожу, увижу, вернусь. Они не двинутся, пока я рядом.

— «Рядом», — повторил Максим. — А если ты отойдёшь?

— Я быстро.

— Ты знаешь, что это ловушка.

— Знаю.

— И всё равно.

— Да.

Максим закрыл глаза. Секунды на две. Когда открыл, лицо у него было другое: спокойное, плоское, как у человека, который принял решение и не хочет его обсуждать.

— Я предупреждал, — сказал он. — Если окажется, что ты ведёшь нас на её голос…

— Я знаю.

— Я скажу людям.

— Скажи.

Он разжал пальцы и отступил на шаг. Не отпустил. Просто отступил.

— Тридцать секунд, — сказал Максим. — Я считаю. Не вернёшься, я иду дальше с ними. Понял?

— Понял.

— Иди.

Артём повернулся.

Правая арка зияла перед ним, низкая, чёрная, пахнущая ржавчиной. Он шагнул в неё и услышал за спиной, совсем тихо, голос Веры, которая только что подошла и ещё не поняла:

— Артём? Что?..

Он не обернулся.

Пять шагов. Десять.

— Тём, — сказал голос впереди. Теперь он был ближе. Метров тридцать. Он шёл по узкому техническому коридору, между кабельными лотками, по колено в воде, и свет от фонарей остался позади, как огонёк за спиной у человека, который уходит в лес.

Пятнадцать. Двадцать.

Он смотрел вперёд красным и синим, и нигде ничего не было. Только тёмный коридор, воздух, провода.

Тридцать.

— Тём.

Голос стоял на месте. Метрах в тридцати. Он не приближался и не отдалялся. Он ждал.

Он держит расстояние.

Холод прошёл по затылку тонкой, медленной волной, и он понял, что стоит неподвижно уже несколько секунд и что в голове нет ни одной мысли, кроме одной: ты уже знал. Он знал, когда сказал «знаю» Максиму. Знал, когда делал шаг. Знал и всё равно сделал.

Позади, далеко, в зале, закричал ребёнок.

Он побежал.

Не думая, не считая, не прислушиваясь: просто развернулся и побежал обратно, по колено в воде, мимо кабельных лотков, на жёлтый отблеск фонарей, который всё это время горел позади, как огонёк у входа в лес. За спиной голос что-то сказал ещё раз. Он не разобрал слов. Он знал, что если разберёт, то остановится.

Тём…

Крик. Женский, высокий, на одной ноте. Потом ещё один, детский. Потом удар, глухой и мокрый, как топор по сырому полену.

Он вылетел из арки.

Камера была полна движения.

Первое, что он увидел: фонари. Три, четыре, пять, качавшиеся над чёрной водой, как поплавки на ветру. Свет бил в разные стороны, выхватывая куски: чью-то спину в синей куртке, руку с трубой, белое лицо, рот, раскрытый в крике, и тут же всё проваливалось в тьму. Второе: красное. Оно было везде. Вся камера, от стены до стены, от купола до воды, была залита красным, густым, ровным, злым, и оно двигалось.

Они вышли из ниш.

Все. Одновременно, как только он пропал из виду. Сутулые, длинные, скрюченные, лезли по