Система пожирает мир - Дима Гуль

— Сколько? — спросил Максим.

— Много. Больше сорока. Стоят по обе стороны, у стен, в нишах. Не двигаются. — Артём говорил очень тихо, почти без голоса. — Они повернулись ко мне. Все. Одновременно. От каждого ко мне идёт нить, ровная. Это интерес.

— К тебе.

— Только ко мне. Не к людям. Остальных они как будто не видят.

Максим молчал секунд пять.

— Что сзади? — спросил он наконец. — Ты слышишь, что там, наверху?

Артём прислушался. Сзади, сквозь сорок вдохов и шорох ткани, из шахты эскалатора тянуло сквозняком, и в нём, далеко, звучало то, что они слышали всё утро: вой. Но ближе. Уже не на улицах, а у самой двери вестибюля. Что-то скребло железо.

— Они у входа, — сказал он.

— Цепь снята.

— Да.

— Значит, назад нельзя.

— Нельзя.

Максим выдохнул через нос, коротко, как выдыхают, поднимая тяжесть.

— Они на тебя смотрят, а не на людей, — сказал он. — Это можно использовать?

— Не знаю.

— Подумай.

Артём думал недолго. Он видел цифры так же ясно, как раньше: сто метров тоннеля, десятки красных точек по стенам, пятьдесят человек, которые не умеют идти тихо. Если нити тянутся к нему, значит, они ждут его, а людей не заметят, пока он рядом. Пока он идёт впереди, пока смотрят на него.

— Я иду первым, — сказал он. — Ты за мной, в десяти шагах. Люди за тобой, в двадцати. Они смотрят на меня. Пока я иду, они стоят.

— А если нет?

— Тогда побежим.

— Хорошо. — Максим кивнул. — Только без самодеятельности. Ты идёшь ровно столько, сколько я скажу. Дошёл до отметки, ждёшь.

— Понял.

Нина Фёдоровна подошла сама. Она стояла у края платформы, спиной к тоннелю, и держала фонарь на шнурке, тот самый, с пластиковой ручкой, закрытый ладонью, чтобы свет шёл вниз.

— Я знаю тоннель, — сказала она. — Не как вы. Двадцать два года тут ходила с проверкой. До «Выставочной» две тысячи восемьсот метров. Через семьсот будет вентиляционная камера: большой зал, три арки. Нам нужна средняя, по центру. Левая ведёт в депо, правая на технический уровень. Не сворачивать. Только прямо.

— Вы пойдёте со мной, — сказал Артём. — Рядом.

— Ты меня не уговаривай. Я иду.

— Нина Фёдоровна.

— Я тут двадцать два года дежурю, — сказала она. — Я не отдам людей тоннелю, который знаю лучше тебя. Всё. Прямо, через камеру, по средней арке. Запомнил?

— Запомнил.

— Повтори.

— Через семьсот метров камера, три арки. Прямо, по средней. Не сворачивать.

— Вот.

Она отвернулась, поправила жилет и сделала первый шаг с платформы вниз, на пути.

Он спустился следом.

Рельсы были мокрые, шпалы осклизлые, под ногами хлюпало. Тоннель начинался в десяти шагах. Круглый, облицованный чёрными бетонными кольцами, с проводами на кронштейнах и редкими лампочками в проволочных клетках, которые давно не горели. Воздух шёл навстречу, холодный, с запахом, который он не мог назвать: так пахнет в пустом холодильнике, где долго стояло мясо.

Он вошёл.

Первый стоял слева, в нише, метрах в двадцати от входа.

Это была техническая ниша: углубление в стене, для кабелей и аварийных щитов, глубиной в метр. Сутулый. Он видел его раньше: длинная узкая спина, голова, опущенная к груди, руки до колен. Только этот не был опущен. Он стоял прямо, насколько могла выпрямиться его скрюченная спина, и поворачивал голову. Медленно. Вслед.

Красное у него лежало ровно. Спокойное, густое, как вода в колодце. Ни дрожи, ни вспышки.

Артём прошёл мимо.

Пятнадцать шагов. Шестнадцать. На семнадцатом он ощутил за спиной тихое, длинное движение: Сутулый развернул голову на лишний градус. Больше ничего.

Идёт.

Следующий стоял справа, через шесть метров. Потом ещё один, слева. Потом сразу двое, у стены, плечом к плечу, с одинаковыми длинными руками и одинаково повёрнутыми к нему лицами. Они были везде. В нишах, на узких технических карнизах, вдоль стен, на лестничных площадках аварийных выходов. Одни стояли, другие сидели на корточках, как зрители в театре, которые заранее заняли места. Он шёл между ними по узкой полосе между рельсами и стеной, а они провожали его головами, как подсолнухи.

Это было хуже, чем атака. Он готовился к ней. К этому он не готовился.

Они ждут.

Он вспомнил слова Ники на платформе, в первый день: «Они стоят и ждут». Тогда он подумал: чего-то, что сюда спустится. Теперь знал чего.

Позади, в двадцати шагах, шёл Максим. Артём слышал его дыхание. Слышал, как тот поднимает ногу и ставит её на шпалу тихо, как на лёд. Дальше шла Нина Фёдоровна с фонарём, прикрытым ладонью. За ней начиналась колонна: длинная цепь людей, которые держались за общий пояс и старались не дышать.

Он слышал каждого.

Тимура: быстрое, пересохшее дыхание, хромающие шаги, глухой стук подошвы, когда нога ступала на шпалу слишком тяжело. Веру: ровное, тихое, как будто она считала вдохи. Борис в хвосте, на самом дальнем краю слуха, сопел, как бык. Женщину с младенцем, которая шла в середине и качала свёрток, не издавая ни звука. Машу, чьё сердце колотилось у самого горла, и рядом с ней мать, шептавшая одно слово, всё время одно и то же, без звука, одними губами: «Тихо, тихо, тихо».

Каждый страх был тёплым. Пятьдесят человек в темноте, в коридоре из мёртвых глаз. От них исходило что-то густое, сладкое, плотное, как жар от печи, и оно тянуло его, и он не смотрел. Он смотрел вперёд, на рельсы, на жёлтые нити, и считал шаги.

Сто. Сто один.

Он перестал считать на пятидесятом, а они не кончались.

Двести. Двести один.

— Они нас пропускают, — шепнул Тимур где-то далеко за его спиной. Шёпот в тоннеле разошёлся длинным шорохом, как под водой. — Они же…

— Тихо, — сказал Максим. Беззвучно, одними губами, но Артём услышал.

Триста.

Нить, которая тянулась к нему от каждого, была плотной, как проволока, и всё сильнее давила на грудь. Не болью. Весом. Как будто на него смотрели сквозь увеличительное стекло, и стекло накалялось.

Четыреста.

Дети молчали. Все. Ни один не заплакал. Он слышал, как взрослые закрывали им рты ладонями, осторожно, без грубости, и дети терпели. Это было самое страшное. Дети, которые знали, что надо терпеть.

Пятьсот. Шестьсот.

Впереди тоннель расширялся.

Нина Фёдоровна шепнула ему в спину, из-за Максима, почти без голоса:

— Камера.

Он остановился.

Стены ушли в стороны и вверх. Он оказался в огромном круглом зале с низким куполом, из которого свисали обрывки кабелей и вентиляционные трубы толщиной в человека. Пол был залит чёрной водой по щиколотку. Из стен уходили три арки,