Система пожирает мир - Дима Гуль

— Людей не будет, — сказал Артём. — Только мы.

Нина Фёдоровна кивнула. Медленно, как человек, у которого в голове с утра идёт долгий счёт, и этот ответ оказался одним из слагаемых.

— Заходите, — сказала она.

Внутри пахло так, как пахнет в комнате, где много людей давно сидят в одном месте: потом, мокрой шерстью, хлоркой, детской мочой и страхом, густым и тёплым, от которого у Артёма сразу пересохло во рту.

Они сидели вдоль стен. Семьи на расстеленных куртках, старики на ящиках, женщина с грудным ребёнком у самой батареи, которая не грела. Человек пятьдесят, может, больше: он перестал считать на третьем ряду. Вестибюль был тот же, что и в первый раз, только теперь он казался меньше. Эскалатор, мёртвый и тёмный, уходил вниз, и у его верхнего края, где раньше стояла Нина Фёдоровна, теперь лежали баррикады из мусорных баков, скамеек и железных турникетов, сдвинутые в плотный завал.

На них смотрели.

Не враждебно. Хуже: с надеждой. Артём видел это в цвете: синее у каждого было густое, и поверх него, тонким светлым налётом, лежало что-то ожидающее. Когда дверь закрылась и цепь снова легла на скобу, это ожидание дрогнуло и поползло вниз, как у людей, которые поняли, что поезд, на который они смотрели, прошёл мимо.

— Вы за нами? — спросила девочка лет десяти. Она сидела на куртке у стены, поджав ноги, в чужой слишком большой шапке. — Вы пришли за нами?

— Маша, — сказала женщина рядом.

— Я просто спросила.

— Мы пришли поговорить с Ниной Фёдоровной, — сказала Вера. Она присела на корточки перед девочкой. — Хорошо?

— Хорошо, — сказала Маша. Потом тихо, как по секрету: — Нам вчера ночью было страшно.

— Я знаю.

— И им тоже. Только они не говорят.

Артём стоял в двух шагах и смотрел на синее вокруг. Оно было везде, и оно звало. Страх пятидесяти человек в одной комнате, тёплый, пряный, сладкий, как запах еды, когда долго не ел. Он держался за край стены. Дышал ртом. Считал.

Один. Два. Три.

Вера подняла глаза. Она ничего не сказала, но встала и оказалась рядом, и ладонь её легла ему на рукав, чуть выше локтя. Тёплая, тяжёлая, настоящая.

— Идём, — сказала она тихо. — В будку. Там меньше людей.

Они пошли за Ниной Фёдоровной вдоль стены, мимо сидящих, мимо чужих глаз, и Артём чувствовал, как эти глаза провожают его до самой двери. Что-то в них изменилось. Что-то стало ждать иначе.

Будка дежурной была тесная: стол, два стула, шкаф с форменной одеждой, электрический чайник без шнура. На столе стоял всё тот же чёрный приёмник с выдвижной антенной. Нина Фёдоровна села, не снимая жилета, положила обе руки на стол и посмотрела на них так, как смотрят на карты.

— Ночью они пошли вверх, — сказала она. — Не все. Шестеро. Поднялись по эскалатору, и мы их завалили баками. Двое наших погибли: Лида из третьей семьи и дядя Коля, он у меня на турникетах стоял. Остальных мы удержали. Они ушли обратно в тоннель. Но они там. — Она подняла глаза. — Они не спят, Артём. Они слушают. Я ночью слышала, как они стоят у основания эскалатора и дышат.

— Сколько осталось людей? — спросил Максим.

— Пятьдесят один. Из них боеспособных мужчин шестеро, с палками. Два подростка. Остальные: женщины, старики, дети. — Она не меняла тона. — Дверь я больше суток не удержу. Ночью они пойдут снова, и их будет больше.

— Мы можем уйти на Октябрьский, — сказал Максим. — Четыре километра до «Восточного».

— Четыре километра с ребёнком на руках. — Нина Фёдоровна посмотрела на него. — С двумя грудными, тремя стариками, которые на ногах держатся только потому, что стоят. По улицам, где с шести утра воют. Ты мне скажи, Максим, сколько мы пройдем.

— Не знаю, — сказал он честно.

— Вот и я не знаю.

Она протянула руку и включила радио.

Шипение, потом гул, потом голос.

Сначала тот же, что был в первый раз: женский, ровный, чуть искажённый, как у навигатора.

Пауза.

Потом другой голос. Мужской. Негромкий, ровный, привыкший к тому, что его слушают. Живой, а не запись: в нём было дыхание, пауза перед словом, едва слышный щелчок губ.

Нина Фёдоровна выключила радио.

— Это с девяти утра, — сказала она. — Каждые десять минут. Я думала, не придёшь. А потом ты пришёл.

В будке стало очень тихо. Артём слышал, как за дверью, в вестибюле, шумит людское дыхание: ровное, тихое, настороженное. Слышал его так, как не слышал раньше. И услышал, что оно изменилось: стало короче. Все там, снаружи, затаили воздух.

— Они слышали, — сказал он.

— Все слышали. Я не прятала. Нельзя прятать такое. — Нина Фёдоровна не отвела глаз. — Они знают, что ты Воронцов. Они знают, что есть Воронцов. Они не знают, какой ты. Им и не надо.

— Это Тарасов, — сказал Артём. — Это его голос.

— Кто такой Тарасов?

— Председатель комиссии. Он меня… — Он запнулся. — Там есть подвал. Павильон «В». Пятый бокс. Охранники говорили. Туда забирают тех, кого изучают. Один оттуда кричал, давно, потом перестал.

— Ты видел?

— Нет.

— Кто-нибудь видел?

— Нет.

— Значит, ты знаешь, что тебе сказали два охранника, — сказала Нина Фёдоровна без злобы, как складывала бы цифры. — Это немного.

— Достаточно.

— Для тебя достаточно. Для них? — Она кивнула в сторону двери. — Я скажу, как есть, Артём. Мне ты ничего не должен. Я тебя в первый вечер покормила, потому что у меня был чай и булочка с маком, а не потому что я рассчитывала на отдачу. Я не буду тебя просить. Но ты должен понимать, что тебе скажут там. Не я. Они.

— Нет, — сказал Максим.

Он стоял у стены со скрещёнными руками и смотрел на радио.

— Он врёт. «Опасности не представляет». Ты слышал? Он тебя неделю держал в подвале под замком и теперь говорит, что ты безвреден. Он врёт, потому что ему надо, чтобы ты пришёл сам.

— А если не врёт? — сказала Вера.

— Ты же знаешь, что врёт.

— Я не знаю. Я знаю, что они взяли всех нас в «Восточный»