Система пожирает мир - Дима Гуль

Потом взгляд скользнул ниже.

3. Что тебе мешает остановиться?

Карандаш завис. Потом он написал, медленно, нажимая сильнее, чем надо:

«Я нахожу причину. Каждый раз хорошую. И каждый раз по-настоящему верю в это».

Он закрыл тетрадь.

Максим сидел у двери подсобки с топором на коленях. Вера дремала, привалившись к матам, наконец-то, не выпуская его запястья. Тимур лежал у стены, отвернувшись.

Но Артём видел его. Синее пятно в углу, ровное и тихое, не прыгающее больше, не рыжее, как раньше. Тимур боялся его. По-настоящему, впервые. И Артём сидел и смотрел на это синее пятно, не в силах отвести глаз, и ему было спокойно. Почти хорошо.

Он понял это не сразу. А когда понял, стало холодно.

К утру тело Охотника осело и почернело, и от него осталась плоская серая плёнка на линолеуме, которую Тимур обошёл по самому краю, не глядя.

Они так и просидели до света. Максим не ложился: он сидел у двери подсобки, с топором на коленях, и если закрывал глаза, то только на секунду, чтобы тут же открыть. Вера всё-таки задремала часа на два, привалившись к матам, и во сне держала Артёма за рукав. Артём не пытался высвободиться. Он смотрел на высокие окна, где фанера из чёрной стала серой, и считал не шаги, не вдохи, а собственный пульс, который Вера записала ему на запястье карандашом: тридцать шесть.

Утром было лучше, чем ночью. Рёбра ныли, но дышать стало легче: простыня стянула их крепко, и Вера сказала, что трещины, а не переломы. Максим вправленным плечом двигал осторожно, как чужим. Тимур проснулся последним, сел, потянулся, охнул, схватился за бедро.

— Дай посмотрю, — сказала Вера.

Она размотала кофту, которой ночью перетянула ему ногу. Рана шла от колена к паху: три длинные борозды, глубокие, ровные, как будто кто-то провёл по ноге граблями. Вера обработала их ночью чем нашлось, и они уже не кровили. Она смотрела на них секунды три, молча.

— Не болит? — спросила она.

— Нет, — сказал Тимур. — Вообще. Я думал, будет хуже. Я её почти не чувствую. Это нормально?

— Это… да. Это нормально. Мышцы отключились, так бывает. — Она говорила ровно, глядя не на него, а на рану. — Потерпишь. Идти сможешь?

— Смогу.

— Хорошо.

Она накрыла рану чистым и стала перебинтовывать. Артём стоял в трёх шагах, и запах дошёл до него раньше, чем он успел отвернуться: мокрый камень и железо. Тот самый, что был у зверя, только слабый, как эхо. Он посмотрел на рану. Края борозд были не красными и не розовыми, а серыми. Тонкие серые жилки, как в мраморе, расходились от них под кожу и шли вверх по бедру на ладонь, не больше.

Вера подняла глаза. Она встретилась с ним взглядом и поняла, что он знает. Губы у неё дёрнулись. Она едва заметно покачала головой: не говори.

Он не сказал.

— Всё, — сказала она вслух и затянула узел. — Ходи осторожно. Не бегай.

— Я и не собирался, — сказал Тимур. Он встал, прошёлся, прихрамывая, и улыбнулся. — Видишь? Нормально.

— Вижу, — сказала Вера.

Когда он отошёл к рюкзакам, она подошла к Артёму и сказала тихо, не поворачивая головы:

— Я не знаю, что это.

— Запах такой же.

— Я знаю. Не говори ему. Пока я не пойму.

— Пока.

— Мои руки к полудню будут готовы. — Она посмотрела на ладони. — Попробую.

Они собрали рюкзаки. Артём открыл окно статуса, пока Максим и Тимур спорили, какой рюкзак чей. Пять свободных очков горели ровно, терпеливо, как все эти дни.

Он думал о них недолго. После вчерашнего решение само легло на язык.

Волю потому, что тринадцати вчера не хватило, и он не знал, хватит ли шестнадцати, но больше вкладывать было некуда. Живучесть потому, что рёбра. Обе причины были честными. Первая тревожила его больше.

Устойчивость: 83 %. Строка висела в углу окна, мелко, серо, как адрес в конце письма. Он закрыл окно.

В шесть утра по часам Веры все четверо одновременно подняли головы.

Никто не сказал ни слова. Просто Максим, который перетягивал ремень на рюкзаке, замер с ремнём в руке. Тимур открыл рот и не закрыл. Вера выпрямилась. Артём увидел, как у каждого из них расширились зрачки: они смотрели в разные стороны, на стену, на пол, на потолок, но видели одно и то же.

Строки висели секунд десять. Потом погасли, и в углу зрения, где всю неделю горел обратный отсчёт в днях, часах и минутах, остались короткие цифры:

[До завершения первой стадии: 23 ч. 59 мин.]

— Было двое суток, — сказал Тимур. Голос у него вышел тонкий, незнакомый. — Вчера… вчера было двое суток. И полдня. Я считал.

— Все считали, — сказал Максим.

— Они украли нам два дня.

— Они не украли. — Максим затянул ремень и закинул рюкзак на плечо. Лицо у него было спокойное, и Артём видел, как красный уголёк в груди сжался и стал совсем маленьким и твёрдым. — Они сказали, сколько осталось. Это даже по своему честно.

— Рекомендуется найти укрытие, — повторила Вера. Она произнесла это медленно, как читают объявление на чужом языке. — Они нам советуют.

— Давайте уйдём отсюда, — сказал Артём.

Он сказал это раньше, чем успел подумать: за стенами спортзала, далеко и со всех сторон, что-то началось.

Сначала один вой, длинный, захлёбывающийся, откуда-то с севера. Потом второй, ближе. Потом они пошли волной, по всему городу сразу, как будто кто-то включил сирену, которая звучала не из динамиков, а из тысячи глоток. Оконная фанера мелко задрожала. Где-то далеко, на другом конце района, завизжал автомобильный сигнал и захлебнулся.

— Это они, — сказал Тимур. — Это же они все. Причем все сразу.

— Идём, — сказал Максим.

Они вышли из школы через задний ход. Снаружи было серо, сыро и странно светло. Облака висели низко, ровные, как потолок, и сквозь них не пробивалось ни одного пятна солнца. Над домами, далеко, поднимался столб чёрного дыма. Другой, потоньше, дальше. Третий.

[До завершения первой стадии: 23 ч. 40 мин.]

Идти по дворам теперь было не страшнее, а труднее. Выслеживание, взятое вчера у мёртвого Охотника, проснулось на втором же шагу и не уснуло. Артём смотрел на землю и видел следы.

Не отпечатки. Бледные полосы, как будто кто-то провёл мокрым пальцем по запотевшему стеклу: