Система пожирает мир - Дима Гуль

— И ты бы его отдала?

— Нет. — Она подняла голову.

— Мы не решаем. Решает он.

Они оба повернулись к Артёму.

— Я не пойду к ним, — сказал он.

Он слышал, как это прозвучало: ровно, как факт, как «я не буду пить воду из реки». Он не знал, откуда пришла уверенность. Не из героизма. Из того, что слышал за стеной в изоляторе: «Лучше не знать». И из того, как звучало слово «образец».

— Я не пойду, — повторил он. — Но я бы не сказал, что они врут. Я честно не знаю. Скажу только, что я не пойду туда.

— Понял, — сказал Максим.

Нина Фёдоровна смотрела на него долго.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила она.

— Не знаю. Дайте подумать пожалуйста.

— До семи. — Она встала. — Я не прошу больше, потому что у меня нет больше времени. Но ты должен сказать им сам. Не я должна эта делать.

Она открыла дверь.

В вестибюле стояла тишина. Люди сидели на тех же местах, но теперь смотрели все. Артём видел их красным и синим, и красное стало заметным. Не ярким, как у Максима. Тонкие красные каёмки по краям синего, как у Кирилла в «Восточном», когда он начинал догадываться. Страх, в котором начинала прорастать злость.

— Это он? — спросил кто-то.

Мужчина лет сорока, в мятой рубашке, с железной трубой в руке, стоял у входа, там, где днём стояла стража. Лицо у него было небритое, с красными веками, и красного в нём было больше, чем у остальных. Он смотрел на Артёма и не моргал.

— Борис, — сказала Нина Фёдоровна.

— Я только спрашиваю. Это тот самый?

— Да, — сказал Артём. — Это я.

Борис кивнул. Он ничего не ответил, только перехватил трубу, и пальцы у него побелели.

— У меня дочь вон там, — сказал он наконец. Голос у него был сиплый, как у человека, который всю ночь кричал внутрь себя. — Ей четырнадцать. Мы сидим тут четыре дня. Вчера ночью умерли двое. Дядя Коля, который стоял рядом со мной, у него горло… Я там был. — Он сглотнул. — Парень. Они говорят, что ты можешь нас спасти. Если пойдёшь. Это правда?

— Я не знаю.

— Но они говорят.

— Они много что говорят.

— Тогда иди.

Он сказал это очень тихо, без нажима, почти просьбой. И от этого оказалось хуже, чем если бы он закричал.

— Борис, — сказала Нина Фёдоровна. — Убери трубу.

— Я не поднимал.

— Убери.

Он убрал, медленно, как человек, который передумал, но не совсем. Женщина с младенцем у батареи тихо заплакала. Не в голос, ровно, как плачут от усталости. Маша тянула за рукав женщину, и та шикала: «Тихо, тихо».

— Мне нужно время, — сказал Артём. Голос у него вышел чужой, глухой. — До семи. Нина Фёдоровна дала. Я скажу вам всем до семи.

— А если нет? — сказал Борис.

— Если нет, значит, нет, — сказал Максим.

Он шагнул вперёд, не быстро, и встал между ними. Топор висел у него в опущенной руке, обухом вперёд, и держал он его не как оружие, а как инструмент, которым собираются что-то делать, но пока не решили что.

— Борис, — сказал он. — Я не буду с тобой спорить. Ты прав: у тебя дочь, у тебя четыре дня. Но если ты сейчас что-нибудь сделаешь с ним, то не получишь ничего. Они хотят его целым. И я тоже.

— Это угроза?

— Это факт.

Борис смотрел на него. Потом на Нину Фёдоровну. Потом на дочь, сидевшую у стены, большеглазую, с закушенной губой. Потом отвернулся и пошёл прочь, к баррикаде, и там сел спиной к залу.

Красное в нём не погасло. Но и не вспыхнуло тоже.

[До завершения первой стадии: 17 ч. 30 мин.]

Они сидели в будке втроём. Нина Фёдоровна вышла к людям, и сквозь стекло было видно, как она ходит от группы к группе, наклоняется, говорит что-то тихое, раздаёт воду из пластиковых бутылок, по полглотка, ровно.

— Пятьдесят один человек, — сказал Артём. — Шесть мужчин, два подростка.

— Я знаю, — сказал Максим.

— Если идти поверху, мы потеряем половину.

— Знаю.

— А если по тоннелю?

Вера подняла голову. Максим не двинулся.

— По тоннелю, — повторил Максим.

— Две станции. Следующая «Выставочная». — Артём вынул из кармана сложенную карту, ту самую, что рисовал Лёша. На обороте, на пустом месте, он нарисовал по памяти схему: вокзальная платформа, тоннель, ещё одна платформа. — Я видел план в вестибюле, в первый день. Станция «Выставочная» обслуживает комплекс. Если тоннель сквозной, мы выходим внутри «Восточного». Или рядом.

— Там четырнадцать, — сказал Максим. — Ника насчитала четырнадцать. Теперь, может, больше.

— Я вижу красное и синее на тридцать метров, а следы на сто. Я знаю, где они стоят.

— Они ждут.

— Тем лучше. Они стоят по одному. В узком месте. Мы идём по платформе, по краю, и убираем их по очереди, пока остальные не поняли. В тоннеле негде развернуться стае. На Октябрьском их будет в десять раз больше, и со всех сторон.

— Это тридцать-сорок человек, которые идут в темноте мимо четырнадцати, — сказал Максим. — Дети. Старики. Они закричат.

— Закричат и сверху тоже.

— Наверху они хотя бы видят, куда бегут.

— И куда они добегут? До первой пустой стены? — Артём уже слышал свой голос как со стороны: он звучал ровно, убедительно, почти красиво. Он знал этот тон. — Ты считал, Макс. Ты сам сказал: не знаю, сколько дойдём. А тут я знаю, где они стоят. Я знаю, сколько их. Это большая разница.

Максим молчал. Он смотрел на Артёма так, как смотрел в ту ночь у рампы: оценивающе, без злобы.

— Артём, — сказала Вера. — Ты опять ищешь причину.

— Это не причина. Это расчёт.

— Это и то, и другое. — Она сказала это тихо. — Я не говорю, что неправильно. Я говорю, что ты это говоришь так, будто уже решил.

— Я решил.

— Я вижу.

Она не спорила. Просто смотрела на него, и в её лице не было ни упрёка, ни согласия: внимательное ожидание, как у врача, который выжидает, что скажет анализ.

— Нужно сказать людям, — сказал он.

— Нужно, — сказал Максим. — Только дай я скажу. Тебя они сейчас слушать не будут.

— Хорошо.

— И ещё. — Максим встал и взял топор. — Мне нужно знать одну вещь, прежде чем я пойду туда вместе с пятьюдесятью людьми.

— Какую?

— Потом спрошу. — Он