Система пожирает мир - Дима Гуль

Они остались вдвоём. Вера сидела, сцепив пальцы.

— Он спросит про стук, — сказала она.

— Знаю.

— Что ты ему скажешь?

— Не знаю.

— Скажи правду. — Она встала. — Пожалуйста. Не потому что надо. Просто потому что иначе он не пойдёт.

В четыре часа дня Вера попробовала ещё раз.

Они сидели в углу будки, на полу, чтобы Тимур не видел из вестибюля. Он лежал на куртках с задранной штаниной, смотрел в потолок и рассказывал, как однажды в детстве упал с турника и сломал руку, и как мама неделю не пускала его на секцию, а он всё равно бегал в спортзал смотреть. Вера слушала, кивала, положила обе ладони на бедро поверх бинта.

Золотистое под её пальцами вспыхнуло. Артём стоял у двери и видел его так же отчётливо, как красное и синее: тёплое, живое, расходящееся от ладоней кругами. Оно легло на рану. Вера закрыла глаза.

Секунд через десять свет дрогнул.

Он не угас, как тогда над Витей. Он просто перестал расти. Золотое встретило серое под бинтом, ровную плотную полосу, которая шла от колена вверх, и не пошло дальше. Оно лежало на границе, как вода на краю пустыни, и убывало.

Вера открыла глаза.

— Всё, — сказала она вслух. — Должно быть лучше. Не чувствуешь?

— Не знаю, — сказал Тимур. — Тепло. Может быть. А что?

— Ничего. Отёк уйдёт.

Она встала. Лицо у неё было ровное, спокойное, чужое. Только руки, которые она сунула в карманы, Артём видел: пальцы были сжаты так, что ногти врезались в ладони.

Максиму она залечила плечо светом: тот вошёл свободно, без сопротивления, и Максим выдохнул, пошевелил рукой и сказал «ну вот», как говорят, когда наконец заработал замок. Артёму досталось на рёбра: ровная тёплая волна, и боль отступила за пределы дыхания.

— Не берёт, — сказала Вера тихо, когда осталась с ним у стола. — Совсем. Как будто там уже не рана, а что-то другое.

— Что?

— Не знаю. — Она вытерла руки об халат. — Но оно движется. Утром было до середины бедра. Сейчас выше. Если так пойдёт…

— Скажем ему?

— Нет. — Она подняла глаза. — Пока нет. Если я скажу, он испугается, а испуганный человек делает глупости. Мне нужно, чтобы он дошёл. Там… — Она осеклась. — Там, может, будет кто-то умнее меня.

— Хорошо.

— Не «хорошо», а обещай.

— Обещаю.

— Просто не ври мне, — сказала Вера. Она сказала это без нажима, почти без выражения. — Это всё, что я прошу.

Он не ответил.

В пять Максим собрал людей.

Артём не слышал, что именно он сказал: говорил Максим негромко, ровно, и без пафоса, как рассказывают, куда ехать на дачу. Он стоял на ящике посреди вестибюля, топор прислонён к колену, и вокруг него сидели пятьдесят человек, и никто не перебивал. Артём слушал через стекло будки и смотрел на цвета.

Они менялись. Синее густело и становилось темнее, когда Максим говорил про тоннель. Потом выравнивалось, когда он называл порядок: шестеро с палками идут первыми, подростки с фонарями по краям, женщины с детьми в середине, держась за общий пояс. Старики и ослабевшие последними, рядом с теми, кто им поможет. Двое на подхвате. Никто не разговаривает. Никто не бежит. Если закричит ребёнок, мать закрывает ему рот рукой и идёт дальше.

Красного не прибавлялось. Но и не убавлялось.

— Вопросы, — сказал Максим.

Руку поднял Борис, не вставая.

— Это что, он придумал?

— Он.

— Тот, за кем… — Борис сглотнул. — Чья фамилия по радио?

— Да.

— А он сам что, не пойдёт к ним? Они его ждут.

Артём вышел из будки.

Он не планировал. Это случилось само: шагнул, дверь стукнула, и на него обернулись все пятьдесят голов. Максим на ящике посмотрел на него и не сказал ничего.

— Я скажу, — сказал Артём.

Голос у него вышел громче, чем он хотел. Он остановился на полпути между будкой и ящиком, посреди вестибюля, под лампами, которые не горели.

— Вы слышали радио. Там говорят, что если я приду, вас всех возьмут. Я не знаю, правда это или нет.

— Так иди и узнай, — сказал кто-то в глубине.

— Нет. — Он выдохнул. — Не пойду.

В вестибюле стало тихо.

— Я скажу почему, — сказал он. — Только честно. Не как лучше. — Он слышал, как внутри что-то в нём уже складывается в слова, красивые, правильные, с цифрами и доводами. Те самые, что он выговаривал в будке. Он отодвинул их. — Я там был. Я слышал, как охранники говорят про подвал. Я не знаю, что в подвале. Но я не хочу туда. Мне страшно я такой же человек как и вы. Вот и всё.

— То есть, — медленно сказал Борис, — ты не идёшь, потому что боишься.

— Да.

— А мы?

— Вы идёте со мной, — сказал Артём. — По тоннелю. Я не говорю, что это безопасно. Я говорю, что я иду с вами, а не отдельно. И что я могу видеть, где они стоят. Больше мне предложить нечего.

— Ты нас убьёшь этим, — сказал Борис. Не зло, а как констатируют.

— Может быть.

— И ты это понимаешь.

— Да.

Борис смотрел на него долго. Артём ждал, что красное вспыхнет, и оно действительно вспыхнуло, но не так, как ждал: коротко, один раз, и погасло. Борис выдохнул и откинулся на стену.

— Честнее, чем по радио, — сказал он. — Ладно.

— Ладно что?

— Ладно, пойду. — Борис поднял глаза. — Только если там что-то пойдёт не так, ты мне ответишь. Лично.

— Отвечу.

Больше никто ничего не спросил.

К вечеру вестибюль ожил. Люди ели то, что у них оставалось: сухари, банки, кому-то нашлась конфета. Нина Фёдоровна раздала остатки воды и сказала: «Спать. Хоть два часа». Дети послушно легли, взрослые нет. Максим ходил от группы к группе, проверял пояса из ремней и верёвок, раздавал короткие, чёткие указания. Артём видел, как он останавливается около каждой семьи, говорит по две-три фразы, и люди после этого сидят иначе: тише, прямее, как после того, как им поставили задачу.

Тимур подсел к Артёму на ступеньки у эскалатора, когда за окнами начало темнеть. Он ничего не говорил минуты три. Потом сказал, глядя в пол:

— Вчера. В зале. Я не очень помню, как всё было.

— Я помню, — сказал Артём.

— Ты шёл ко мне.

— Да.

— И у тебя лицо было… — Тимур запнулся. — Не злое. Никакое. Как у человека, который на работе.

Артём молчал.

— Я лежал и думал: он меня сейчас убьёт, а я ничего не могу. — Тимур потёр нос. — А потом мне стало неинтересно бояться. Не знаю почему. Просто очень устал. И я сказал, чтобы ты помог