Система пожирает мир - Дима Гуль

[Обнаружен паттерн: ТЕРПЕНИЕ ОХОТНИКА.]

[Паттерн закреплён.]

Он прочитал это спокойно. Очень спокойно. Он стоял на коленях, не помнил, когда опустился, и смотрел на свою ладонь на сером боку, и ему было совершенно ясно, что надо встать.

Он не встал.

Он слушал.

— Артём? — позвала Вера где-то очень далеко. — Ты как?

Он не ответил. Не потому, что не хотел, а потому что ответ был ненужной вещью, как ненужные слова. Он слышал её голос, слышал частоту пульса под ним и думал о нём так, как раньше никогда не думал: быстрая, взволнованная, много движений. Не добыча. Слишком живая. Если бы бежала, ушла бы.

— Артём. Скажи что-нибудь.

Максим. Ранен. Левое плечо. Рука не поднимается. Топор в правой.

Слова приходили сами, ровные, одно за другим, без эмоций, как столбик в тетради.

Вера. Ушиб плеча. Руки дрожат. Лечить больше не может.

Тимур.

Он повернул голову. Тимур лежал там же, на матах, в двух метрах. Бедро перетянуто, штанина тёмная от крови. Не может бежать. Не может встать быстро. Голова повёрнута к нему, и в глазах стоял такой знакомый, густой, тёплый синий страх, что Артём почувствовал, как внутри что-то сладко сжалось.

Самый уязвимый.

Он встал.

Тихо. Совсем тихо. Он не слышал собственных шагов, потому что их не было. Подошвы касались линолеума, как перья. Он шёл вдоль матов, по кромке света, не торопясь, и каждое движение было экономным, чистым, лишённым лишнего. Он не охотился. Он просто знал, что делать. Всё остальное, весь мир, замолк.

— Артём, — сказал Максим. — Стой.

Он повернул голову. Максим стоял между ним и Тимуром, с топором в одной руке, чуть пригнувшись. Красный уголёк в его груди вспыхнул. Не мигнул, а разгорелся, медленно и ровно, как конфорка на газовой плите, до самого белого края.

Решил.

Он понимал это спокойно, как понимают прогноз погоды.

— Раз, — сказал Максим.

Артём остановился.

Не по своей воле. Просто на секунду что-то в голове зацепилось за слово, за счёт: тот самый, которым он держал себя на проспекте. Он и не думал, что счёт может вернуться вот так, из чужого рта.

— Два.

Он сделал шаг. Максим поднял топор.

— Макс, не надо, — сказала Вера. Голос у неё сорвался. — Артём. Сейчас. Слышишь? Сейчас!

Он слышал. Слово пролетело мимо, как лист по воде. Слишком много в нём было: «сейчас», «вернись», «остановись». Он понимал каждое отдельно и ничего вместе. Руки не слушались. Ноги шли.

— Три, — сказал Максим. Голос у него был совершенно ровный. — Не заставляй меня, Артём. Я не хочу.

— Артём, — сказал Тимур.

Он лежал на спине и смотрел на него. Страх в нём стоял густой, тёплый, манящий, и Артём почувствовал, как тот тянет к нему, как течение. И вдруг страх изменился.

Он не ушёл. Он сел, смялся, сделался серым и тихим, как у человека, который слишком устал бояться.

— Артём, — повторил Тимур. Он говорил шёпотом, хрипло, но очень отчётливо. — Я никуда не убегу. У меня нога. Помоги мне встать, а? Больно.

Он протянул руку.

Это было так глупо, так по-человечески, что внутри у Артёма что-то дёрнулось и сбилось. Добыча не просила. Добыча не протягивала руку. Он смотрел на ладонь, на грязные пальцы, на ободранные костяшки, и узор, который вёл его через зал, на секунду потерял нить.

— Четыре, — сказал Максим.

Артём упал на колени.

Не как падают от боли. Как падают, когда опора уходит. Он стоял на четвереньках, и его рвало желчью, одной желчью, потому что есть было нечем, и каждый спазм отзывался в сломанных рёбрах белыми вспышками. Он слышал, как к нему подбегает кто-то лёгкий, быстрый, как кто-то хватает его за плечи.

— Всё, — говорила Вера. — Всё, всё. Я здесь. Всё хорошо.

— Пять не было, — сказал Максим откуда-то сверху.

Голос у него дрожал. Артём поднял голову. Максим стоял в двух шагах, с топором, опущенным к полу, и лицо у него было мокрое.

— Я дошёл до четырёх, — сказал он.

— Я знаю, — прохрипел Артём.

— Ты понял, что я сделал бы?

— Понял.

— Хорошо. — Максим опустил топор, медленно, как опускают очень тяжёлую вещь. Потом сел прямо на пол, так, как стоял, и вытер лицо рукавом. — Хорошо. Только не делай так больше.

Он не сказал: «Я не хотел». Не сказал: «Я бы не смог». Он сказал ровно то, что сказал, и от этого было хуже и лучше.

Вера держала Артёма за плечи и считала пульс одной рукой, поверх рубашки, на шее, и губы у неё шевелились.

— Тридцать один, — сказала она. — Тридцать один, Артём. Это очень мало.

— Знаю.

— Это опасно мало.

— Знаю.

— Ляг.

Он лёг на мат на спину. Потолок над ним был высокий, серый, в потёках. В воздухе перед глазами возникли строки. Он знал, что они появятся.

Он прочитал каждую строку. Потом ещё раз, цифру за цифрой, как читают приговор, пытаясь найти ошибку в датах.

— Что там? — спросила Вера.

— Восемьдесят три, — сказал он. — Устойчивость личности. Это сколько меня осталось.

Она молчала секунд пять.

— А порог?

— Пятьдесят.

— Что будет на пятидесяти?

— Не написано.

Тимур, сидя у стены, перебинтованный Вериной кофтой, смотрел на него расширенными глазами. Он не говорил ничего. В нём стоял тихий, густой, ровный синий, без дрожи. Это был страх, который уже не прячется.

— Не пугайся, — сказал Артём.

— Я не, — сказал Тимур. — Я просто… Ладно я реально обос..., испугался.

— Правильно.

— А ты теперь… Тебе чего-нибудь надо? Воды?

— Воды, — сказал Артём. — Если можно.

Тимур тяжело поднялся, хромая, взял флягу и принёс. Руки у него тряслись так, что вода плескалась через край. Артём выпил, и вода была холодной и вкусной, как первая в жизни.

Ночью они не спали. Вера обработала всем раны: Максиму вправила плечо, с двух попыток, так, что тот прикусил рукав; Тимуру перетянула бедро заново; Артёму туго обмотала рёбра простынёй из подсобки. Раны были неглубокими, и это казалось ему почти несправедливым. Они сидели вчетвером на матах, в круге тусклого света, и ели из одной банки молча, и никто не смотрел на мёртвое тело у шведской стенки, которое потихоньку темнело и оседало, как сдувающийся шар.

[До завершения первой стадии: 2 дн. 19 ч. 20 мин.]

Артём достал тетрадь с корабликом. Раскрыл на первой странице и перечитал вопросы Ники.

2. Что ты чувствуешь, когда берёшь?

Он написал: «Тишину. Всё, что не