Система пожирает мир - Дима Гуль
А ещё запахи. Он различал их теперь отдельно, каждый на своей ноте, как инструменты в оркестре: сырость, бензин, кошачья моча, воск и железо, хлорка, страх Тимура. Страх Тимура был густой и кисловатый, и его хотелось слушать.
— Стоп, — сказал он вполголоса.
Максим поднял кулак.
— Во дворе справа. Пятеро. Долгорукие. Свежие следы, час назад. Они в подвале, там вход. — Он показал подбородком на низкую железную дверь у торца дома. — Дверь открыта. Нас не видят. Не слышат.
— Ты откуда…
— След идёт туда, внутрь, и не выходит.
Максим помолчал.
— Идём в обход, — сказал он. — Круг вокруг квартала. Идем бесшумно.
— Макс.
— Что?
— Днём они не должны быть в подвалах. — Артём покачал головой. — Они ждут. Они вышли бы к вечеру. Сейчас они почему-то сидят и ждут.
— Вот и не будем будить, — сказал Максим.
Они обошли квартал большим кругом, по самой кромке, вдоль стен, нагибаясь под окнами. Артём шёл последним, и его шаги не слышал никто, в том числе он сам. Это было странно: ботинки касались земли, как сквозь вату. Он поймал себя на том, что идёт плавно, на носках, не как человек, а как кошка по подоконнику, и не мог вспомнить, когда начал.
Следы тянули. Он знал это чувство и ждал его. Старая, чистая тяга: пойти по линии, догнать, посмотреть, куда она ведёт. Теперь у неё появился голос, терпеливый, взрослый, лишённый эмоций: они там. Пятеро. Один ранен. Ты можешь тихо. Он считал шаги. Шестнадцать очков Воли, стена потолще, чем вчера.
Устойчивость: 83 %.
— Артём, — сказала Вера, шедшая впереди.
— Нормально.
— Мне казалось, ты…
— Я нормально.
— Хорошо.
Она не стала настаивать. За последние сутки она научилась не настаивать, и это пугало его больше, чем если бы она продолжала настаивать.
Около десяти они вышли к остановке на широкой улице.
Остановка была как все: стеклянный павильон, лавочка, схема маршрутов с оторванным углом. На лавочке сидела женщина.
Пожилая, лет пятидесяти пяти, в бежевом плаще, с аккуратной причёской и сумкой на коленях. Она сидела очень прямо, как сидят на вокзале, ожидая автобус, который, возможно, не придёт. Левый рукав у неё был закатан до локтя.
Рука ниже локтя была серой.
Не бледной, не больной. Серой, как бетон. Кожа на ней стала плотной, чуть блестящей, и от запястья к локтю на ней проступили ровные, как на панцире, плитки, каждая размером с монету. Пальцы были те же, пять, ухоженные, с маникюром. Только сгибались они теперь с глухим, едва слышным хрустом, как камешки в кулаке.
Максим остановился. Топор у него в руках чуть шевельнулся.
— Не надо, — сказала женщина. Голос был спокойный, культурный, с лёгкой учительской хрипотцой. — Я не кусаюсь. Правда.
— Вы давно так? — спросила Вера.
— С шести. — Женщина посмотрела на свою руку, как смотрят на чужую вещь, которую случайно взяли в магазине. — Я проснулась, а она уже такая. Не болит. Совсем. Только тяжёлая. — Она подняла глаза на Веру. — Вы врач?
— Студентка. Медицинская.
— Тогда скажите мне честно. Это пройдёт?
Вера помолчала. Потом присела на корточки перед лавочкой, осторожно взяла серую руку двумя пальцами за край, и женщина не отдёрнула.
— Не знаю, — сказала Вера. — Вы чувствуете её?
— Чувствую. Только как будто через перчатку.
— Выше распространяется?
— Не знаю. Я не смотрела. — Женщина слабо улыбнулась. — Я ехала на дачу за картошкой. У меня муж на даче. Он ничего не знает. Автобус не пришёл, я села ждать.
— Давно сидите?
— С самого утра.
Артём смотрел на неё и не мог понять, что его беспокоит. Потом понял. Он видел её свечение: синее, спокойное, ровное, как у человека, который смирился. Страха почти не было. Но левая рука светилась по-другому. Не синим, не красным. Серым, плотным, ровным, закрытым, как стена. Как у Лосева. Как у Тарасова. Как у людей, которых он опасается потому, что у них ничего не видно.
— Не бойтесь, — сказала женщина. Она заметила, как он смотрит. — Я не сумасшедшая. Мне правда не страшно. Это самое странное. Мне совсем не страшно.
— А что вы чувствуете? — спросил Артём.
Она задумалась, всерьёз, как на уроке.
— Ничего. Ясно. Как будто кто-то выключил радио в соседней комнате, а я только сейчас заметила, что оно орало. — Она посмотрела на Веру. — Это плохо, да?
Вера не ответила. Она достала из рюкзака флягу и протянула, и женщина взяла серой рукой, и крышка хрустнула, когда пальцы сомкнулись. Женщина вздрогнула, потом аккуратно отвернула её, отпила, и протянула обратно. Вода пролилась ей на плащ, и она не заметила.
— Спасибо, — сказала она. — Идите. Не надо вам со мной.
— Пойдёмте с нами, — сказала Вера. — Тут недалеко есть место. Люди.
— Нет. — Женщина покачала головой. — Автобус придёт. Я подожду.
Они ушли. Артём оглянулся один раз, на углу. Женщина сидела на лавочке, очень прямая, и смотрела на дорогу. Серая рука лежала на сумке. Над ней, чуть выше, дрожал воздух.
— Это что? — спросил Тимур шёпотом, когда они свернули за угол. — Она кто? Её… укусили? Она заразная?
— Не знаю, — сказал Максим.
— Она сказала, что с шести. Это когда пришло сообщение.
— Тимур, — сказала Вера. — Не сейчас.
— А когда?
— Не знаю.
Тимур замолчал. Он шёл хромая, и Артём видел, как тот на ходу трёт ладонью бедро, поверх бинта, осторожно, будто проверяет, на месте ли оно.
[До завершения первой стадии: 19 ч. 40 мин.]
Они увидели станцию издалека.
Парковая стояла на перекрёстке, там, где широкий проспект упирался в сквер: серое здание вестибюля с большой буквой «М» над входом, наполовину погасшей. Двери были забаррикадированы изнутри: стол, ящики, куски железной ограды, всё сложено в низкий, но плотный завал. На крыше киоска рядом, на плоском козырьке, сидели двое мужчин с палками и смотрели на улицу. Один поднял руку, увидев их.
— Нас видят, — сказал Максим. — Стоим на месте. Руки показываем.
— Показываем, — сказал Тимур и поднял обе.
Дверь вестибюля приоткрылась. В щели показался оранжевый жилет.
— Ты, — сказала Нина Фёдоровна. Она стояла, не выходя. Фонарь на шнурке качался у неё на груди. Лицо у неё осунулось, пожелтело, и глаза над скулами были такие, какими бывают у людей, которые давно не спали и уже не рассчитывают. — Живой. Четвёртые сутки пошли.
— Заходи. Быстро. — Она посмотрела за его