Система пожирает мир - Дима Гуль

стояла холодная ясность, которую он больше всего боялся: потому что она была не его. Он видел зверя красным, видел, куда тот ударит следующим движением, на полсекунды раньше, чем сам зверь решил. Охотник нацелился на Тимура: на слабого, на упавшего, на того, кто кричал. Это был его рисунок. Это был рисунок самого Артёма: догнать, достать, добить.

Преследование.

Он влетел между ними плечом вперёд, и красное врезалось в него всем весом. Воздух вышибло. Рёбра хрустнули. Он упал, но успел вцепиться в серую, холодную, гладкую, как мокрый камень, шкуру, и закричал:

— Макс! Здесь!

Топор вошёл в бок зверя с таким звуком, будто ломали дерево. Охотник рванулся, потащил Максима за собой на ручке, и тот не выпустил, налёг, вкрутил лезвие глубже. Красное метнулось, но уже не так ровно. Оно дёргалось, как лампочка в плохой проводке.

Артём лежал на спине, на матах, и над ним, в двух метрах, билось длинное серое тело: узкая голова без ушей, две светящихся жёлтых щели, пасть без губ. Под белым фонарным светом шкура наконец перестала меняться и осталась ровной, тускло-серой.

Он поднял гвоздодёр.

Он не думал. Ударил снизу вверх, в место, где у человека был бы подбородок, а у этого существа было что-то вроде мягкого мешка под челюстью. Лапа гвоздодёра вошла по самую рукоять.

Красное погасло.

Охотник дёрнулся ещё раз, широко, тяжело, и упал на бок. Максим вывалился из-под него и сел на пол, держась за плечо. Тимур стонал в стороне. Вера уже ползла к нему на четвереньках, цепляясь за линолеум, с белым лицом и разодранным рукавом.

В зале стало тихо.

Над мёртвым телом, в воздухе, вспыхнули строки.

И ниже, бледнее, медленно проступая из воздуха:

Он прочитал это один раз и не стал перечитывать.

Нить поднималась над мёртвым телом. Не тонкая и мутная, как у Долгоруких, а плотная, густая, серо-золотая, как дым из хорошей трубы. Она не таяла. Она стояла столбом и тянулась к нему сама, мягко, как рука, которая знает дорогу.

— Артём, — сказала Вера.

Она сидела на полу рядом с Тимуром. Одна рука у неё была на его бедре, под порванной штаниной, и из-под пальцев шёл слабый бледный пар. Лицо у неё осунулось, губы побелели, но голос остался ровным.

— Окно, — сказала она. — Ты обещал.

— Охотник. Ранг D. Опыта шестьсот сорок, четвёртый уровень. — Он говорил медленно, потому что рёбра при каждом слове кололо. — И сущность. Ранг выше моего. Вероятность необратимых повреждений пятьдесят восемь процентов.

— Сколько? — спросил Тимур. Он лежал на спине, бледный, с мокрым лбом, и смотрел в потолок.

— Пятьдесят восемь.

— Это почти каждый второй, — сказал Тимур. — Это же… нет.

— Нет, — сказала Вера. — Ни за что.

— Артём. — Максим сидел на полу, привалившись спиной к козлу, и держался за левое плечо. Голос у него был сиплый, жёсткий. — Я скажу, что думаю. Можно?

— Говори.

— Бери.

— Макс, — сказала Вера.

— Подожди. — Он поднял здоровую руку. — Это шло за нами весь день. Один такой — один раз повезло. Если придёт второй, с нами то же самое не выйдет. У меня плечо, у Тимура нога, у Веры руки трясутся, у тебя рёбра. Я не про совесть говорю. Я про то, что у тебя есть способ, а у нас нет.

— Если он умрёт, нам вообще нечем будет отбиваться, — сказала Вера.

— Он не умрёт. Пятьдесят восемь процентов, что в нём что-то сломается. Про «умрёт» там не написано.

— Там написано «необратимых повреждений».

— Я читаю, что там написано.

— Не бери, — сказал Тимур тихо. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты брал.

Артём стоял над мёртвым Охотником с гвоздодёром в руке, и в зале было очень тихо. Он слышал, как капает вода где-то в раздевалке. Как в ушах отдаётся собственный пульс. Как шуршит, едва заметно, серо-золотая нить над мёртвым телом.

Минута. Сорок секунд.

Он считал, сколько осталось, и одновременно, не желая, считал другое. Что даст сущность. Что это существо умело. Оно держалось ровно на тридцати метрах от него, а значит, знало про него то, чего не знал он сам. Оно умело искать. Оно умело идти по следу так, что ни один живой не заметил. Если бы это было у него, он бы шёл первым по следу, а не последним, и они не потеряли бы день.

Вот и причина. Хорошая. Он видел, насколько она хороша.

Ты опять ищешь причину.

Он знал это. И знал, что дело не только в причине. Он хотел. Просто хотел, и от этого было стыдно, потому что рядом сидели люди, которые просили его не брать.

— Я возьму, — сказал он.

— Артём.

— Я слышу тебя, Вера. — Он не повернулся. — Возьму. Если не я, то нечем будет защищать вас. Ты это знаешь.

— Я знаю, что ты так говоришь, — сказала она. Голос у неё был ровный и очень усталый. — Знаю, что ты в это веришь. Просто хочу, чтобы ты услышал, как это звучит.

— Я все прекрасно понимаю, все последствия тоже, но это необходимо.

— Хорошо.

Она убрала руку с бедра Тимура и встала. Колени у неё дрожали.

— Тогда я здесь, — сказала она. — когда, я говорю «сейчас», ты останавливаешься. Это всё, о чём я прошу.

— Понял.

Максим тихо поднялся. Плечо у него висело, но правой рукой он подхватил топор, и Артём услышал, как тот встал между ним и Тимуром, почти незаметно, на полшага. Красный уголёк в груди Максима горел ровно, спокойно, как всегда.

Артём положил ладонь на тёплый серый бок.

Боли не было.

Он ждал её, как в прошлый раз, готовил себя. Не пришла. Пришло другое: тишина. Не отсутствие звука, а полная, прозрачная чистота, как будто кто-то протёр мир тряпкой. Капли в раздевалке стали слышны по одной. Шорох крысы на третьем этаже. Дыхание Тимура, быстрое, поверхностное, двадцать восемь в минуту. Сердцебиение Веры, частое, как у пойманной птицы. Максима: ровное, тяжёлое, медленное.

Все остальные звуки выключились.