Система пожирает мир - Дима Гуль

— Ты ищешь причину, — сказала Вера тихо. — Ты опять ищешь причину.

— Может быть.

— И нашёл хорошую.

— Нашёл.

Она замолчала. Потом выдохнула, медленно, как перед уколом.

— Ладно. Но я условие поставлю.

— Говори, — сказал Максим.

— Первое. Я не в подсобке, а у двери подсобки. Дверь приоткрыта на ладонь. Если Артёма заденет, я рядом. — Она подняла ладонь, когда Максим открыл рот. — Это не обсуждается. Я целитель. Если мне придётся бежать через весь зал, он уже будет мёртв.

— Хорошо, — сказал Максим. — Второе?

— Второе. — Она посмотрела на Артёма. — Если там останется остаточная сущность, а ты помнишь, что остаётся, ты не берёшь сразу. Ты говоришь мне, что написано в окне. Вслух. Цифры тоже. И мы решаем.

— Мы решаем? — спросил Максим.

— Я, Артём, ты. Тимур тоже.

— А я что? — удивился Тимур.

— Ты тоже здесь, — сказала Вера. — Это же вас касается. Всех.

Максим помолчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Это решать Артёму. Потому что брать ему. Но он нам скажет. Это нормально. Согласен?

— Согласен, — сказал Артём.

Вера кивнула, чуть спокойнее, и Артём подумал, что за эти дни их разговоры стали заканчиваться быстрее. Они меньше спорили и больше договаривались. Это пугало: слишком было похоже на привычку.

Воротник Тимур сделал за полчаса. Артём сидел на полу, пока тот наматывал на него толстый синий валик, заматывал скотчем, подтягивал ремнём от рюкзака. Выходило неуклюже: шея превращалась в обрубок, голова поворачивалась только вместе с плечами. Куртку Артём надел сверху, и под ней воротник выглядел как просто широкий капюшон. Тимур отошёл на два шага, прищурился, поправил складку.

— Нормально, — сказал он. — Не видно.

— Дышать можно?

— Можно. Ты чего, лезешь жаловаться? Я для тебя стараюсь.

— Плохо стараешься, — сказал Артём.

Тимур хмыкнул, потом засмеялся, неожиданно громко, и сам испугался этого смеха и зажал рот ладонью.

Было почти шесть. Окна из серых стали чёрными. Они съели по куску хлеба и банке на двоих, холодной, и Вера опять проверила Артёму пульс. Пятьдесят два. Потом ушли в подсобку, и дверь за ними осталась приоткрытой на ладонь, как договорились. Через щель тянуло железом и резиной. Артём остался один.

Он поставил на пол фонарь, на самую тусклую яркость. Круг света лёг на синие маты, на шведскую стенку, на нижние перекладины. Выше всё тонуло в темноте. Он сел на маты посреди зала, спиной к стенке, скрестив ноги, с гвоздодёром на коленях, под курткой. Подбородок упёрся в воротник. Дышать приходилось неглубоко.

Жёлтая нить пришла сразу.

Она была тонкая, как рыбацкая леска, и тянулась откуда-то слева, из стены. Он видел её сквозь бетон так же, как видел красное сквозь стены в «Восточном». Нить дрожала. Потом перестала. Потом сделала короткий, почти ленивый шаг ближе, и он понял, что кончик её тоже сделал шаг.

Двадцать восемь.

Он не знал, откуда пришла эта цифра, но она была правильной. Он сидел и считал, как считал шаги по проспекту.

Двадцать шесть. Двадцать шесть. Двадцать три.

Охотник кружил. Он обходил школу по кругу, и нить водила по стенам тонкой дугой, как рука по циферблату. Артём не двигался. Он делал вид, что дремлет: голова чуть склонена, дыхание ровное, медленное. Это было почти легко. После бессонной ночи глаза слипались сами.

Не спи.

Он вспомнил, как ждал стука в изоляторе. Как считал вдохи охранников. Тогда он ждал, чтобы не слышать то, что внутри. Теперь ждал, чтобы услышать то, что снаружи.

Время шло. В подсобке кто-то кашлянул, Вера, осторожно, в кулак. Снаружи стих ветер. Тишина стояла такая плотная, что Артём слышал, как гудит лампочка в фонаре.

Двадцать. Восемнадцать.

Нить подтянулась к стене, у которой он сидел. Остановилась. Он ждал. Прошло минут пять, и ничего не изменилось: только нить стояла перед ним, тонкая, натянутая, горячая.

А потом она пошла вверх.

Не в окно, как он ждал, а по стене, по бетону, медленно, как ползёт насекомое по стеклу. Через стену, через фанеру, через пустую раму. Он поднял голову, чуть-чуть, не больше, чем делают во сне, и увидел, как жёлтое поднимается над шведской стенкой, в темноте, где свет фонаря не доставал.

Сверху.

Он почувствовал, как у него холодеют руки. Не от страха, что-то другое: тихая, очень чёткая ясность, которая приходит перед ударом. Он не шевелился. Дышал медленно.

Нить повисла в воздухе метрах в шести над ним и перестала двигаться.

Секунда.

Две.

А потом в темноте над перекладинами вспыхнуло красное.

Впервые. Он до сих пор видел это существо только жёлтым: любопытным, внимательным, холодным. Теперь оно загорелось красным, густым, чистым, без дрожи, как расплавленное железо. Это была не злость. Это был голод, ровный и спокойный, в котором не оставалось места сомнению.

— Идёт! — крикнул Артём и рванул в сторону.

Оно упало.

Не прыгнуло, а именно упало, как падает потолок: молча, всей тяжестью. Он почувствовал сквозняк над головой и тугой удар в затылок. Воротник принял его, мат лопнул, ремень порвался со щелчком, и шею дёрнуло так, что в глазах побелело. Он упал на бок, перекатился, и что-то огромное и тёплое, с запахом мокрого камня и железа, промелькнуло в десяти сантиметрах от лица.

— Слева! — заорал он. — Слева от меня, к фонарю!

Дверь подсобки ударила в стену. Максим вылетел с топором, красное в нём вспыхнуло так ярко, что Артём на секунду зажмурился. Он не видел зверя. Видел воздух: над матами дрожал круг, как над раскалённым асфальтом, и в этом круге двигалось что-то длинное, серое, ловкое, с кожей, которая на ходу меняла цвет под стенку, под мат, под тень. Если бы не красное, он не нашёл бы его глазами.

— Где?! — крикнул Максим.

— Перед тобой! Правее! Ниже!

Топор ушёл в пустое место, в ту секунду, когда зверя там уже не было. Лезвие просвистело, ударило в мат, разрубило его пополам.

— Вверх! Он на стене! К Вере!

Красное метнулось по шведской стенке, быстро, без звука, и ушло к двери подсобки. Вера вскрикнула. Что-то ударило её в плечо, она отлетела в сторону и упала на пол, заскользив по линолеуму. Тимур выскочил из-за козла с топором в двух руках, закричал что-то бессвязное и рубанул наугад.

Попал. Артём услышал глухой звук, как будто топор вошёл в мокрый мешок, и зверь взвился, развернулся и ударил Тимура по бедру. Тимур упал. Топор отлетел.

— Держись! — крикнул Максим. — Артём, куда?!

— К Тимуру!

Он уже бежал.

Он не помнил, как встал. Ноги несли сами, быстро, легко, и в голове