Система пожирает мир - Дима Гуль

— Ты ляжешь? — спросил Максим.

— Не усну.

— Тогда сидишь со мной.

Они молчали. Артём считал плески волны о бетон. Потом перестал.

— Ты на берегу остановился, — сказал Максим, не поворачивая головы. — Я оглянулся. Ты стоял, как будто тебе в ухо сказали что-то. Сказал «показалось». Потом сказал: «Идём быстрее». Одно с другим не вяжется.

— Я знаю.

— Вера мне говорила, что ты ей рассказываешь всё. Каждый раз. Что она просит ты на все соглашаешься, расскажешь мне?

— Там, в камыше, у воды я вижу нить жёлтую, очень тонкую. Такие бывают у Лосева, у Ники, когда они на меня смотрят. Это интерес, я так понимаю. Только там, где она кончалась, ничего не было.

— Совсем?

— Я вижу красное, синее, любое живое. А там пусто. Как дырка в картинке.

— Значит, либо оно не живое, либо оно умеет не показывать.

— Либо я не вижу чего-то.

— Либо так. — Максим потёр подбородок. Щетина зашуршала. — Далеко было?

— Метров тридцать. Может, меньше.

— То есть у самого края.

— Да.

— И оно на тебя смотрело.

— Не знаю. Нить шла ко мне. Больше я ничего не знаю.

Максим помолчал. Потом сказал:

— Я не люблю, когда мне говорят «показалось». Мне всю жизнь говорили «показалось», а потом выяснялось, что нет. — Он встал, подошёл к щели, выглянул и вернулся. — Идёт оно за нами от «Восточного» или раньше, не знаю. Проверим. Выйдем в двенадцать, сделаем петлю по дворам. Ты смотришь, говоришь. Не стесняешься.

— Хорошо.

— И ещё. — Максим опять сел. — Кириллу снимут карточку. Лёше, наверное, хуже. Это на мне. Я не говорю, что жалею. Я говорю, что это моё. Если ты начнёшь думать, что это только твоё, то перестань.

— Это не только моё.

— Вот и всё.

Он замолчал и больше не говорил. Артём сидел, смотрел на тонкую полоску света в щели и думал, что ни разу за эти дни не слышал от Максима столько слов подряд.

В полдень они вышли.

Район был жилой: пятиэтажки из серого панельного кирпича, дворы с качелями и скамейками, ряды гаражей, одинокие тополя. Ни одной живой души на улицах. Когда-то здесь парковались аккуратно, а теперь машины стояли как попало, брошенные посреди дороги, с распахнутыми дверцами. В одной на водительском месте сидел человек в шапке и смотрел в лобовое стекло. Артём прошёл мимо, не глядя.

На двери одного из подъездов мелом было выведено крупно, с нажимом: «ВНУТРИ ЛЮДИ. НЕ СТУЧАТЬ. НЕ ПРОСИТЬ». Они обошли его по другой стороне двора, не сговариваясь. В окне второго этажа качнулась занавеска, и в просвете мелькнуло красное, ровное, осторожно. Потом занавеска упала.

[До завершения первой стадии: 3 дн. 6 ч. 20 мин.]

Шли по порядку: Максим впереди, Вера и Тимур в середине, Артём последним. Максим шёл не по дорогам, а между домами, через дворы, пригибаясь у окон, и каждые сто шагов останавливался, поднимал кулак, слушал. Артём слушал тоже.

Сутулый, давно мёртвый, жил у него внутри слабым, нерешительным чувством: не зрением, а вроде лёгкого щекотания в затылке, когда рядом что-то двигалось. Оно срабатывало у самой границы, метров на пятнадцать, и чаще всего давало ложную тревогу: птица, лист, кошка. Он научился ему не верить.

Сейчас оно тихо щекотало.

Не часто. Не так, чтобы вздрогнуть. Раз в минуту, чуть сзади, справа. Потом, когда они пересекали двор, слева. Потом снова справа, но уже дальше.

Оно останавливается, когда мы останавливаемся.

Он проверил. Сказал себе: считаю до сорока шагов, потом стою. Дошёл до сорока, остановился. Щекотка прекратилась. Двинулся дальше. Через два шага она вернулась.

— Макс, — сказал он вполголоса.

Максим повернулся, вскинул ладонь, и все четверо замерли в тени козырька над чьим-то подъездом.

— Чувствую сзади, — сказал Артём. — Не вижу. Чувствую. Оно двигается, когда мы двигаемся. Встали, и оно встало.

— Далеко?

— Метров двадцать пять. Тридцать.

— Хорошо. — Максим оглядел двор: торцовая стена дома, гаражный ряд за ним, пустырь. — Там гаражи. Идём туда, проходим насквозь, встаём за последним боксом. Ты смотришь. Остальные не оборачиваются.

— Почему не оборачиваются? — спросил Тимур шёпотом.

— Потому что оно смотрит, — сказал Максим. — А мы делаем вид, что нет.

Они прошли гаражный ряд длинной цепочкой, мимо облупленных железных ворот с цифрами мелом, мимо кучи старых шин, мимо лужи с радужной плёнкой. За последним боксом Максим повёл их в узкий проход между стеной и бетонным забором, и там они присели в тени. Артём остался стоять, прижавшись плечом к кирпичу. Он смотрел на проход, из которого они вышли.

Секунд двадцать ничего не было.

Потом на самом краю зрения, в тридцати шагах, в гаражном ряду, загорелась тонкая жёлтая нить.

Не толстая. Не яркая. Она тянулась прямо к нему, как струна, и там, где она начиналась, в открытом проёме между двумя гаражами, ничего не стояло. Он смотрел на то место, и оно было пустым: кирпич, ржавая створка, куча мусора. Но нить уходила в эту пустоту и не рвалась.

— Там, — сказал он очень тихо. — Между третьим и четвёртым боксом. Стоит. Смотрит прямо на нас.

— Видишь его?

— Нет. Только нить.

— Тимур, Вера, сидите, — сказал Максим. — Мы с Артёмом проверим.

Они вышли из прохода и двинулись по гаражному ряду. Не быстро, не медленно, как идут проверять, закрыта ли машина. Максим держал топор низко, у бедра. Артём шёл рядом, не отрывая взгляда от жёлтой нити.

Нить отодвинулась.

Они сделали десять шагов, и точка, где она кончалась, сделала десять шагов назад. Ровно. Как на невидимой верёвке.

— Отходит, — сказал Артём. — Держится на тридцати. Всё время.

— Откуда оно знает про тридцать?

Артём не ответил.

Они дошли до проёма между третьим и четвёртым боксами. Там не было никого. На влажной глине, в двух шагах от стены, остались следы: длинные, узкие, босые, с тремя пальцами и чем-то вроде шпоры сзади. Глубокие, ровные. Шаг между ними был метра два.

— Это не человек, — сказал Максим.

— Нет.

— И не Долгорукий. У тех следы другие. Помельче.

Дальше, за углом гаража, у мусорного бака, лежало тело. Артём узнал его по длинным рукам: Долгорукий, взрослый, крупнее тех, что нападали в арке. Он лежал на боку, подогнув колени, как лежит человек, которого положили спать. Голова была повёрнута на спину почти до упора. Крови не было. Ни одного укуса, ни одной рваной раны.

— Шея, — сказала Вера. Она подошла сама, тихо, и присела над телом. Ладони у неё не дрожали. — Не порвана. Свёрнута. Одним движением. Давно?

— Свежий, — сказал Максим. — Часа три.

— Он не стал есть.

— Нет.

— Тогда зачем?