Система пожирает мир - Дима Гуль

— Я заходила к Сухову, — сказала она. — Перед чаем. Он не спал.

Артём повернулся.

— Он сказал: «Иди». Он знает. Не про чай, про тебя. Лариса сказала: «Береги себя». Ваня спал. — Она развернула платок. Внутри лежала детская резинка для волос, с голубым бантиком, поломанная. — Он держал её в руке. Я взяла. Не знаю зачем.

— Вера.

— Мы их оставили, — сказала она ровно, не поднимая головы. — Всех. Сухова, Ларису, Ваню. Лёшу. Людей в зале, которых мы даже по именам не узнали. Ника на блокпосту, Кирилл на крыше. Я это знаю. Просто хотела сказать вслух.

— Мы вернёмся за ними, — сказал Артём.

— Не говори так.

— Почему?

— Лёше ты сказал «потом». Он сам просил, без обещаний. Я слышала. — Вера встала и убрала платок в карман. — Мне тоже не обещай. Лучше честное «потом», чем «вернёмся», в которое ты сам не веришь.

Артём замолчал. Она была права, и это ударило сильнее, чем он ожидал. Он стоял, глядя на тёмную воду, и чувствовал, как под рёбрами что-то садится на место, тяжёлое и холодное. Не раскаяние. Раскаяние бывает коротким. Это было похоже на долг: на цифру, которая записана, и от которой уже не избавиться.

Лёша, Ника, Сухов, Ваня, Кирилл. Список. Он не хотел его составлять, но голова составила сама, аккуратно, в столбик, как умела.

— Пошли, — сказал Максим. — Светлеет.

Они пошли вдоль берега, по мокрой глине, цепочкой: Максим впереди, за ним Тимур, потом Вера. Артём шёл последним. Под ногами хрустел тонкий, едва заметный лёд, и дыхание стояло перед лицом белым паром.

Он вытащил из сумки тетрадь с корабликом и, на ходу, прикрыв ладонью от ветра, дописал под вчерашней записью:

«5-й день. Бежал из «Восточного». Оставил Лёшу. Сказал: потом».

Он перечитал. Потом, подумав, добавил ниже, мелко, одним словом: «Ника». Потом: «Сухов, Ваня». Потом закрыл тетрадь, потому что понял, что может писать так до самой Парковой.

Они шли минут двадцать. Рассвело. Небо над рекой стало бледно-жёлтым, потом бледно-розовым, и на кромке воды показалась первая полоска света.

Он остановился.

Где-то глубоко, не в ушах, а в костях, у самого основания черепа, кто-то постучал. Три коротких, пауза, три.

Он замер. Максим впереди остановился тоже, обернулся.

— Ты чего?

— Ничего. — Артём покачал головой. — Показалось.

Стук повторился. Ровный, терпеливый, как у человека, который знает, что его услышат. Он шёл от воды, с той стороны реки, из-за серой полосы крыш, оттуда, куда они направлялись.

Артём стоял и слушал, и впервые за много дней не был уверен, что это Аня.

Он повернул голову, чтобы не думать об этом, и увидел нить.

Тонкую, жёлтую, почти прозрачную. Она тянулась от него назад, вдоль берега, в камыш у самой воды, и там, где она кончалась, не было ничего: ни красного, ни синего, ни оранжевого. Просто тёмное место, из которого на него смотрели.

— Идём, — сказал Артём. — Быстрее.

— Ты же сказал, показалось.

— Показалось. Идём.

Максим пожал плечами и пошёл дальше. Артём не стал ему говорить. Он просто не знал, как назвать то, что смотрело на него из камыша.

Лёшина лодочная станция оказалась там, где Лёша сказал.

Под старым мостом, у самой воды, стояло длинное бетонное здание без окон, похожее на гараж для очень вытянутой машины. Широкие железные ворота выходили к реке, и синяя краска на них облупилась до ржавчины. Вторая дверь, поменьше, пряталась сбоку, за кучей битых ящиков. На ней висел замок с дужкой толщиной в палец.

[До завершения первой стадии: 3 дн. 10 ч. 30 мин.]

— Первый раз пригодились, — сказал Максим и достал из рюкзака кусачки с красными ручками.

Дужку он перекусил с третьего раза, упёршись коленом в дверь. Замок упал в траву. Дверь открылась с таким скрипом, что Тимур присел и закрыл голову руками.

— Чего ты? — спросил Максим.

— Ничего. Громко.

— Громко было вчера. — Максим вошёл первым. — Тут никого.

Артём вошёл следом и проверил. Красное, синее, любое тёплое: в тридцати метрах вокруг не было ничего. Только в воде, под самой поверхностью, мелькнула крохотная синяя точка. Рыба. Страх у неё был такой мелкий и быстрый, что он на секунду залюбовался, как смотрят на чужой огонёк в окне, и тут же отвернулся.

Внутри пахло смолой, сырым деревом и мышами. Вдоль стен стояли стеллажи, и на них лежали лодки: узкие каяки, два деревянных ялика, длинная гоночная лодка, перевёрнутая килем вверх. На стене висел выцветший плакат «ВЕСЕННЯЯ РЕГАТА. ВСЕ НА ВОДУ!» с весёлым человечком в оранжевом жилете. В углу высилась куча таких же жилетов. Бетонный пол в центре уходил вниз, к воротам, и по нему тянулся влажный след воды, но дальше, у стен, было сухо.

— Сухо, — сказал Тимур. Он потрогал рукой пол, потом стену. — Он же написал: сухо.

— Он ни в чём не ошибся, — сказала Вера.

Артём ничего не ответил. Он достал из кармана сложенный лист, развернул и посмотрел на аккуратные стрелки, на цифры, на мелкую приписку внизу. Потом сложил обратно.

Поели быстро, молча, сидя на жилетах. Максим вскрыл две банки тушёнки, одну на двоих. Хлеб из Кирилловой посылки был чёрствый, но Вера поделила его на четыре части ножом из аптечки, и каждый кусок получился одинаковым до крошки. Тимур съел свой, облизал пальцы и посмотрел на банку так, будто она ему должна.

— Мало, — сказал он.

— Не мало, — сказал Максим. — Нормально. Три рюкзака на четверых, считай, на три дня. Дальше думать будем.

— Лёша считал на четыре рюкзака.

— Лёша считал на четыре, — согласился Максим. — Один ты уронил.

— Я не уронил. Лямка порвалась.

— Тимур.

— Молчу.

Вера подсела к Артёму, взяла его за запястье двумя пальцами и посмотрела на часы с лишней дыркой в ремешке. Он знал, что сейчас услышит. Это стало как расписание.

— Сорок восемь, — сказала она. — Вчера было сорок один.

— Это хорошо?

— Это лучше. — Она отпустила руку. — Я лягу часа на два. Если не разбудите, когда будет надо, убью обоих.

— Спи, — сказал Максим.

Она легла на жилеты, подтянула колени, закрыла глаза и уснула почти сразу: так спят люди, которые перед этим долго не спали. Тимур продержался ещё минут десять, сидя у стены и клюя носом, потом сполз на пол и засопел.

Максим перенёс ящик к двери, сел и положил топор на колени. Артём устроился рядом, прямо на бетоне. Через щель в двери тянуло сыростью. Река