Система пожирает мир - Дима Гуль

— Н-нет, — сказал он.

— Лёша.

— Я п-посчитал. — Он вздохнул. — Послушай. Если я уйду с вами, утром первое, что они сделают, найдут журнал. Увидят, кто взял ключ. Увидят, что меня нет. Мне конец. А ещё у п-пятёрки Максима с-снимут паёк, а у Кирилла с-снимут, и всё из-за меня. А если я останусь и скажу, что с-спал… — Он сглотнул. — Я же серый. Я никто. Никто не ждёт, что серый кого-то выпустил. Я п-поставлю ключ на место, сотру запись, лягу на свою койку. Если спросят, я ничего не видел.

— Журнал не сотрёшь, — сказал Максим.

— Могу п-переписать страницу. У меня почерк аккуратный.

— Тебя найдут.

— М-может, найдут. — Лёша пожал плечами, и плечи у него были такие тонкие, что у Артёма сжалось что-то под рёбрами. — М-может, нет. Это не ноль. А если я пойду с вами, то ноль.

— Ты не знаешь, что с тобой сделают, — сказал Артём.

— Ты тоже не знаешь, что с тобой сделают, — сказал Лёша.

Артём замолчал. Это было правдой, и спорить с ней он не мог.

— Мне п-правда надо остаться, — сказал Лёша мягко, почти виновато. — Я тебе все эти дни был нужен, чтобы считать. А тут мне есть что считать. Я хоть к-кому-то нужен. Тут же нужно писать, что куда пошло. Если не я, то кто?

— Нас было пятеро, — сказал Артём.

— Теперь четверо, — сказал Лёша. — Так и запиши.

Артём стоял. Он чувствовал на себе взгляды Веры и Максима. Это была одна из тех секунд, которые длятся дольше, чем должны. Он мог сказать «нет». Мог схватить Лёшу за шиворот и вытащить через эту дверь, и Лёша пошёл бы, как ходил за ним все эти дни, покорно и растерянно, а потом всю жизнь считал бы, что его увели. Он мог и остаться сам: это тоже было возможно.

Он видел, как легко ложатся доводы. Каждый из них был разумным. Журнал, паёк, Максим, Вера, Тимур, шесть часов до смены, сорок человек у Нины Фёдоровны, сестра и этот стук, который он слышал сквозь кости. Доводы сложились, как цифры в столбик. Он умел находить доводы. Он знал это о себе слишком давно.

— Лёша, — сказал он.

— М?

— Если… Если я вернусь за тобой…

— Н-не надо, — сказал Лёша.

— Я хочу сказать…

— Н-не обещай. Ты любишь обещать. — Лёша опять улыбнулся, на этот раз лучше. — Скажи: «Потом». Я пойму. Мне так легче.

Артём открыл рот. Слово стояло у него на языке, гладкое, привычное, как галька, и он вдруг ощутил, как оно устроено изнутри: оно было не «позже», оно было «никогда», только мягче. Всю жизнь он говорил его, и ни разу ему не было так плохо.

— Потом, — сказал он.

— Вот, — сказал Лёша. — Видишь. Нормально.

Он протянул ключ. Артём взял его: холодный, тяжёлый, с цепочкой, на которой болталась бумажная бирка. Лёша быстро, неловко подал им рюкзаки, один за другим, и с каждым следующим голос у него становился тоньше и тише.

— Там в боковом кармане записка, — сказал он. — Куда идти, если свернёте к реке. Я нарисовал. Сам не знаю, п-правильно или нет.

— Лёша.

— Идите, — сказал Лёша. — Пожалуйста. Идите, пока смена.

Вера обняла его первой, быстро и крепко, как обнимают в аэропорту, и отпустила. Максим пожал руку: молча, глядя в глаза. Тимур, который до этой секунды держался, вдруг шмыгнул носом и ткнулся Лёше в плечо, и Лёша неловко похлопал его по спине, как похлопывают младшего брата.

Артём не стал обнимать. Он знал, что если обнимет, то не уйдёт.

Он кивнул. Лёша кивнул в ответ. Дверь отъехала в сторону, и в проёме показался серый, холодный двор, пустой, залитый белым светом. Они вышли один за другим, и позади, за последней спиной, лязгнул засов.

Артём не оглянулся.

Это было хуже всего. Он слышал, как за стеной Лёша стоит у двери, неподвижно, как человек, который смотрит на закрытую дверь, и ждёт, пока шаги стихнут. Слышал, как тот глубоко, прерывисто вздохнул. И шёл дальше, потому что остановиться значило вернуться.

Ворота № 3 были в сорока шагах от склада, в самом углу внутреннего кольца.

Две стальные створки на катках, высотой в два человеческих роста, с цепью толщиной в запястье и замком размером с кулак. Над ними, на контейнерах, ходил часовой: Артём видел его красным, ровным, медленным, как стрелка часов. Раз в шесть минут тот проходил над воротами, останавливался, смотрел вниз и шёл дальше.

— Сейчас, — шепнул Артём. — Он ушёл вправо. Вернётся через пять минут. Нам хватит.

Максим уже был у замка: Артём отдал ему ключ ещё на подходе. Тот вошёл туго, с неприятным сухим хрустом, и повернулся. Цепь соскользнула и упала с таким лязгом, что у Артёма пересохло во рту. Он поднял голову: красное на контейнерах замерло.

Они стояли и не дышали.

Красное постояло и пошло дальше. Медленно, лениво. Часовой решил, что это ветер.

Створку сдвинули ровно настолько, чтобы протиснуться. Они проскользнули в щель один за другим, Максим задвинул её за собой, и между двумя кольцами сразу стало тихо. Здесь лежала полоса утоптанной земли шагов в тридцать, перечёркнутая колючей проволокой, с одним прожектором на столбе. Свет здесь был жёлтый, слабый, и всё в нём казалось нарисованным.

Внешние ворота стояли в конце полосы: низкие, бетонные блоки с железной створкой посередине. Они пошли к ним, пригнувшись, быстро и без разговоров, и Артём шёл рядом с Верой, глядя не под ноги, а вперёд, в темноту за бетоном.

За бетоном что-то было.

Он увидел это за секунду до того, как Максим вставил ключ: два красных пятна, не сонных и не ленивых, свежих, с острым блеском. Они двигались вдоль внешней стены справа, от реки, ровным шагом. Обход. Не по часам, не по графику, который он вычислил за ночь. Просто двое людей решили пройтись.

— Двое, — выдохнул он. — Справа, у стены. Идут сюда. Секунд десять.

— Открывай, — сказал Максим сам себе и повернул ключ.

Замок поддался сразу: Лёша не ошибся, ключ был один на оба кольца. Железная створка отошла в сторону, и в проёме открылась ночь: чёрное поле, редкие огни на горизонте, запах мокрой земли. Максим толкнул Тимура вперёд. Тимур вылетел наружу. Вера выскочила следом. Артём шагнул последним, и в этот момент из-за угла бетонного блока вынырнул луч фонаря.

— Стой! — закричал молодой голос.

Белое пятно ударило Артёму в лицо. Он зажмурился.