Система пожирает мир - Дима Гуль

Все застыли. Максим развернулся, одна рука у него дёрнулась к поясу, где ничего не было. Артём поднял голову.

На краю крыши павильона, в пяти метрах над ними, стоял человек. Силуэт на фоне серого неба. Артём смотрел на его свечение и уже знал, чьё оно: густое синее, с тонкой красной каёмкой на краю, ровное, как огонь в печи.

— Кирилл, — сказал он.

— Я вас видел с самой рампы, — сказал Кирилл. — Двор отсюда как на ладони. Шли аккуратно, я даже залюбовался.

— Кирилл, — повторил Максим. Он не поднимал голоса. — Не лезь.

— Я не лезу. Я спускаюсь. — Кирилл исчез за краем. Через несколько секунд по пожарной лестнице у угла загрохотали шаги, осторожные, медленные. Он спрыгнул с последней перекладины, отряхнул ладони о штаны и встал в двух шагах, в полосе тени, так, чтобы быть видным.

На поясе у него висела рация. Руки он держал на виду, пустые.

— У меня к вам разговор, — сказал он. — Короткий. Я долго не могу, на крыше нужно стоять.

— Говори, — сказал Артём.

— Мне Рябов сказал в десять: «Воронцов в изоляторе, до решения комиссии. Если что-то, докладывать немедленно». — Кирилл помолчал. — «Немедленно» это значит: нажать вот сюда. — Он тронул рацию. — Я должен был нажать, как только увидел вас на рампе.

— Но не нажал, — сказал Максим.

— Не нажал. — Кирилл смотрел на Артёма. — Я хочу задать один вопрос. Только один. Мне надо, чтобы ты ответил честно.

— Спрашивай.

— Ты кому-нибудь навредил? Здесь, у нас. Или в пути.

— Нет.

— В зале ты что-то взял. У мёртвого. Рябов сказал, строки пропали. Это правда?

— Правда.

— Это всё, что ты можешь?

— Пока всё, — сказал Артём.

Кирилл кивнул. Он кивал медленно, как человек, который проверяет что-то по списку и видит, что список сходится с тем, чего он боялся.

— Они говорят, что тебя забирают в Пятый, — сказал он. — Утром.

— Да.

— Я спросил Рябова, что это. Он сказал: «Образцы». Я спросил: какие? Он сказал, чтобы я не лез. — Он потёр шею тем самым жестом, что в «Атриуме». — Я всю жизнь хотел, чтобы были правила. Нормальные, понятные, чтобы можно было сказать: вот так правильно, а вот так нет. Тут правила есть. Серые на вылазку, синие на крышу, подозрительных в Пятый. Всё по порядку. — Он поднял глаза. — Мне это не нравится, Артём. Просто не нравится, и всё. Я не умею это красиво сказать.

— И не надо, — сказал Артём.

— У меня пятеро. Если я нажму, с ними всё будет хорошо. Если не нажму, с меня снимут карточку, с них паёк. Я это знаю. Я думал об этом всю смену.

— И?

— И я решил, что до шести не нажму. — Кирилл сказал это быстро, и Артём увидел, как красная каёмка в нём вспыхнула и тут же погасла. — В шесть меняется смена. Если меня спросят, кого я видел, я скажу. Я не умею врать. Но спросят не раньше шести, и до шести никто на этой крыше не спросит. Это всё, что я могу.

— Этого хватит, — сказал Максим.

— Надеюсь. — Кирилл полез в карман бушлата и достал свёрток в серой бумаге, перевязанный бечёвкой. — Это возьмите. Полтора пайка, мне вечером выдали. Я не съел.

Артём взял. Свёрток был тёплый от его руки и тяжёлый: две банки и что-то мягкое, хлеб.

— Спасибо.

— Не за что. — Кирилл поднял глаза на небо, где над прожекторами не было видно ни одной звезды. — Я не знаю, что с нами будет, когда эта стадия кончится. Я сегодня сказал Рябову, что мне тут нравится. Врал конечно же.

— Понимаю.

— Хорошо. — Он протянул руку. — Договорились? Пока ты не навредил никому из наших.

— Договорились, — сказал Артём и пожал её. Ладонь у Кирилла была горячая и чуть влажная, как в тот раз, в коридоре «Атриума».

— И если навредишь, — сказал Кирилл тихо, — я тебя найду.

— Знаю.

Кирилл кивнул, повернулся и пошёл к лестнице. Поднялся по ней быстро, ни разу не оглянувшись. Наверху остановился на секунду на фоне неба, вскинул ладонь, не прощаясь, а просто так, как поднимают руку, чтобы показать, что ты ещё здесь. И исчез за краем.

— Ты уверен, что он не нажмёт? — спросил Максим.

— До шести не нажмёт, — сказал Артём.

— А потом?

— Потом нажмёт.

Максим посмотрел на него долго и ничего не сказал.

Склад «В» занимал весь торец павильона. Это был огромный ангар с рулонными воротами и узкой служебной дверью сбоку, и в этой двери, в щели шириной в ладонь, горел жёлтый огонёк. Максим стукнул костяшками: два раза, пауза, один. Дверь отъехала, и в проёме показалось бледное лицо в очках.

— Т-тихо, — прошептал Лёша. — Заходите. Быстро.

Внутри пахло картоном, мукой и машинным маслом. Стеллажи уходили в темноту рядами, как улицы города из коробок, и на каждом полке аккуратные ярлыки: «Крупа гречневая, 25 кг», «Тушёнка говяжья, ящ. 24 б.», «Вода питьевая, 5 л». Всё лежало ровно, подписанное, посчитанное. У входа за столом с зелёной лампой стоял Лёша: тетрадь раскрыта, в руке карандаш. Он выглядел так, будто ему поручили сдавать экзамен, к которому он готовился всю жизнь.

— Вы пришли, — сказал он, и голос у него сорвался, как у мальчишки. — Я думал, что н-не придёте. Я п-посчитал вероятность…

— Лёша, — тихо сказала Вера.

— Да. Да. — Он взял себя в руки. — Всё готово. Четыре рюкзака. В каждом семь л-литров воды, шесть банок тушёнки, галеты, соль, спички, аптечка. Это на четверых на три дня. Я п-посчитал с запасом. И вот. — Он показал на стол. Там лежали два топора и кусачки с красными ручками. — Топоры вам с Тимуром, а кусачки для проволоки.

— Ключ? — спросил Максим.

— Вот.

Лёша достал из кармана ключ на цепочке. Не обычный, а грубый, с кольцом размером с ладонь, и на кольце бирка: «ВОРОТА № 3, ГРУЗ.».

— Ворота грузовые, для цистерн. Они в двух кольцах, внутреннем и внешнем. Между ними п-проход, метров тридцать. Там не охраняется, т-только прожектор. Д-днём они закрыты, ночью заперты. Ключ от них на доске, у нас на складе. — Он показал в угол, где на стене висела доска с десятками крючков. — Я записал в журнал: «выдан на проверку замка». Каждый день кто-нибудь проверяет замок. Никто не смотрит, кто. — Он улыбнулся, и улыбка получилась жалкой. — Я же аккуратный. Мне верят.

— Лёша, — сказал Артём. — Ты пойдёшь с нами.

Лёша не ответил. Он смотрел на ключ у себя в ладони. Потом поднял голову и посмотрел Артёму прямо в лицо, и Артём увидел то, чего раньше в