Система пожирает мир - Дима Гуль

— Тарасов, — сказал голос в рации, коротко, сквозь шум. — Лично. До решения не выпускать. Утром подойдёт.

— Принял.

Артём достал тетрадь с корабликом и открыл её на второй странице. На первой остались три вопроса. Он взял карандаш, найденный в сумке, и стал писать, медленно, угловатым почерком, который у него появлялся только от усталости.

«4-й день. Два Долгоруких. Нюх — среднее. Реакция — предел. Преследование сильнее. В 21:40 взял при свидетелях. Не хотел.»

Он перечитал последние слова. Они были похожи на правду, как бывают похожи на правду вещи, которые повторяешь часто.

Он вычеркнул «не хотел». Потом, подумав, надписал сверху: «Не остановился».

Это уже было ближе.

Он закрыл тетрадь, лёг на койку лицом к стене и стал слушать, как за дверью дышат двое, а за окном гудят прожекторы. В кармане лежала серая карточка с красной буквой «К».

[До завершения первой стадии: 3 дн. 20 ч. 40 мин.]

Он не спал. Ждал стука. Стука не было.

К полуночи он перестал считать.

Не потому, что стало легче. Просто считать было нечего: в кладовке, где четыре шага в длину и три в ширину, цифры кончились. Он считал шаги, считал вдохи дежурных за дверью, считал секунды между щелчками, с которыми что-то остывало в трубе под потолком. Потом сбился, начал заново и понял, что делает это уже не ради Воли. Он считал, чтобы не слушать то, что сидело у него внутри.

Оно сидело тихо. Это было хуже всего. Тёплая сытость, которую он взял у мёртвого Долгорукого в зале, не уходила, а разливалась по телу медленно и густо, как алкоголь на пустой желудок. Руки были тяжёлыми. Пульс бился где-то далеко, редкий, ленивый. Каждое слабое красное пятно за стенами павильона казалось ему тёплым окошком в тёмной улице.

Он знал, что нельзя так думать. Он думал.

За дверью дежурили двое. Он успел узнать их по голосам: молодой, с хрипотцой, которого другой называл Стасом, и пожилой, неторопливый, Семёныч. Говорили они негромко, скучно, как говорят люди, которым до утра сидеть.

— …а я говорю, пусть Борька сам идёт, — рассказывал Стас. — Он старше по званию, ему положено.

— Не положено ничего, — сказал Семёныч. — Куда пошлют, туда идёшь.

— Нас никуда не пошлют. Мы же при этом. — Стас кашлянул. — Слышь, Семёныч, а чего с ним утром будет?

— С кем?

— С этим. Который сидит.

Артём перестал дышать.

— В Пятый, — сказал Семёныч. — В шесть придут и заберут.

— Это в который? В лабораторию?

— Не называй её так. Это бокс. Пятый бокс, павильон «В», подвал.

— А чего там?

— Не твоё дело.

— Я ж просто спрашиваю.

— А я просто не отвечаю. — Семёныч помолчал, и Артём услышал, как скрипнул стул. — Слышал я, что там одного ночью кричало. Давно. Дней… не знаю, третьи сутки? Потом перестало.

— Это он… ну, образец тот, с цепью?

— Не знаю, — сказал Семёныч. — Лучше не знать.

Они замолчали. Артём лежал и смотрел в потолок, на лампу в проволочной сетке. Лампа слабо гудела. Красное за дверью лежало ровно, как угли под золой, и ни разу не дёрнулось. Он уже знал этот цвет: людей, которые просто делают то, что им сказали.

В шесть придут.

До шести оставалось пять часов.

Он сел на койке. Достал из сумки тетрадь, открыл на первой странице и перечитал вопросы Ники. «Что тебе мешает остановиться?» Он взял карандаш. Написал под вопросом одно слово. Потом стёр.

Ему вдруг очень чётко представилось, как это будет. Не «в лаборатории режут», а проще и хуже: аккуратные люди с планшетами, белый свет, Алла Викторовна, считающая пульс, мёртвые твари на столах, одна за другой. «Положите руку, пожалуйста». Он положит. И не сможет не положить. И записи будут вестись «дословно».

Он положил тетрадь и сжал пальцы так, что хрустнули суставы.

Скажи он «потом», как всегда, к шести всё стало бы решённым без него. Потом было удобной вещью. Потом можно было не решать.

Он не стал говорить это слово даже про себя.

Ближе к часу ночи за дверью что-то изменилось.

Сначала шаги. Лёгкие, быстрые, незнакомые мужчинам, и вместе с ними лёгкий запах мыла и хлорки. Ему не нужно было смотреть: он узнал по рисунку, по серому, тонкому и твёрдому, как стальная проволока, с синей ниткой внутри.

— Это что? — спросил Стас.

— Чай. — Голос у Веры был усталый и немного виноватый. — Алла Викторовна распорядилась. Сказала, что ночь холодная, а вы тут с шести вечера. Сахара нет, но заварка свежая.

— Нам не положено, — сказал Семёныч.

— Положено, — сказала Вера. — Она сказала, что это за счёт медпункта. Я только принесла. Не хотите — отнесу обратно, мне всё равно.

Стало тихо.

— Ладно, — сказал Стас. — Давай. Холодно же.

Звякнули кружки. Артём слушал, как они пьют: громко, с причмокиванием, довольно. Потом Семёныч сказал: «Хороший», и Вера ответила что-то про заварку. Голос у неё был спокойный, зато пахло от неё по-другому: потом, холодным и кислым.

— Мне пульс у него надо проверить, — сказала Вера. — Раз в два часа, по распоряжению. Можно?

— Нельзя, — сказал Семёныч. — Тарасов сказал: никого.

— Это не «никого», это медицина. Спросите у Аллы Викторовны.

— Утром спрошу.

— Хорошо, — сказала Вера. — Тогда я утром приду.

Она ушла. Шаги затихли в конце коридора. Артём сидел неподвижно и смотрел на дверь.

Минут через пятнадцать красное за ней начало меняться.

Это нельзя было назвать угасанием. Скорее, как у лампы с севшей батареей: свет не пропадал, а мягко расплывался, терял форму. Дыхание Стаса стало реже. Потом он сказал что-то невнятное, засмеялся, замолчал. Семёныч сопротивлялся дольше. Артём слышал, как он что-то бормотал, как скрипнул стул, как зашуршала одежда. Потом и он затих.

Они спали.

Артём понял, что Вера добавила в чай. И понял, что не удивляется.

В половине второго замок щёлкнул.

Дверь открылась тихо и без скрипа. В проёме стояла Вера, с ключами на проволочном кольце, в чужой серой кофте поверх халата, и от неё пахло страхом так густо, что в первую секунду он отвёл глаза. Потом заставил себя посмотреть на неё, на её лицо в жёлтом свете лампы, и не двинулся с места.

— Тихо, — прошептала она. — Пошли.

Она отступила в сторону. В коридоре на двух стульях сидели Стас и Семёныч. Стас откинулся головой на стену, рот приоткрыт. Семёныч свесил