Система пожирает мир - Дима Гуль

Три шага, — сказал он себе. Ударить. Отойти на три шага. Руки за спину. Считать.

Он придумал это по дороге, пока шёл вдоль стены. План был простой. Нить живёт около минуты, он помнил. Нужно всего-то продержаться шестьдесят секунд, не прикасаясь. Пусть они смотрят на мёртвое тело и ничего не видят.

— Открыть, — сказал Тарасов.

Клетку приоткрыли ровно настолько, чтобы Долгорукий мог выползти. Он не выполз. Он сидел и свистел, всё тоньше и тоньше, и поднял на Артёма глаза, большие, мокрые, с белком, перечёркнутым красными прожилками. Просящие.

Артём ударил.

Не в голову: ниже, в основание шеи, где проходит позвоночник. Он знал, куда. Хруст был короткий. Тело дёрнулось и обмякло, и свист оборвался на середине, как рвётся нитка.

— Состояние: мёртв, — сказал Богдан.

Всё. Красное над клеткой погасло, как лампа.

И ниже, едва заметно, мутной тонкой нитью:

[Остаточная сущность: обнаружена.]

Он отступил. Раз, два, три шага назад. Руки убрал за спину, одной сжал запястье другой. Стал считать.

Раз. Два. Три.

— Окно? — спросил Тарасов.

— Нет, — сказал Артём. Голос прозвучал почти нормально.

— Подождите. Иногда оно приходит не сразу.

Десять.

Нить поднималась над мёртвым телом тонкой дымной струйкой. В белом свете ламп она была почти невидимой, но для него она горела. Она колыхалась, как водоросль в воде, и вдруг стала вытягиваться, медленно, как будто нащупывала дорогу. К нему.

Двадцать.

Он стоял, сцепив пальцы за спиной, и пот тёк по хребту. Воля, тринадцать очков, держала, как стена. Но стена эта была не из камня, а из льда, и ей приходилось всё время что-то отдавать. Он чувствовал запах мёртвого существа: воск, железо, прокисшее молоко. Чувствовал запах Веры, которая сидела, не шевелясь, в шести шагах. Чувствовал каждый вдох всех, кто был в зале.

Тридцать.

Тянуло, как тянет вниз на глубине. Не злость, не голод: что-то более тихое, привычное, как желание вернуться домой. Нить подползла ближе, к самой груди, и Артём почувствовал, как его левая рука, сцепленная за спиной, начинает ослабевать. Он сжал её сильнее. Пальцы побелели.

Сорок. Сорок один.

— Воронцов, — тихо сказал Тарасов. — С вами всё хорошо?

— Да.

Пятьдесят.

Он видел Веру. Она наклонилась вперёд и смотрела на него, и губы у неё шевелились: одно слово. Сейчас. Он должен был сказать. Они договорились. Он открыл рот, и слово встало у самых зубов.

И вдруг понял, что говорить уже не нужно.

Его левая рука лежала на серой груди. Он не помнил, как она туда попала. Просто лежала, тёплая от мёртвого тепла, и пальцы чуть подрагивали, а холод поднимался вверх, к плечу, к шее, к голове, привычный, как дорога домой.

Он смотрел на неё. Смотрел, как на чужую.

Ничего. Ни нового умения, ни нового чувства, ни даже боли. Он взял, и взять было нечего. Осталась только нить, которая вошла в него, и тёплое сытое чувство, от которого свело желудок.

— Строка пропала, — сказал Богдан.

Он сказал это почти шёпотом. Очки у него упали на цепочке, и он не заметил.

— У меня тоже. — Девушка вскочила, опрокинув стул. — Она была. Я смотрела. «Долгорукий, ранг F, мёртв». А теперь... — Она растерянно повернулась к Тарасову. — Там ничего. Совсем ничего. Как вымыли.

— На мосту было так же, — сказал Богдан. — У «Одеяла». Мы туда ходили утром, за телом Игната. Строк нет. Мы решили, что это из-за размера, что оно слишком крупное. Я записал как сбой.

— Не сбой, — сказал Тарасов.

Он не двигался. Он смотрел на Артёма. Серое на нём не изменилось, ни одной рябинки, но Артём вдруг понял: председатель не удивлён. Он этого ждал.

— Что вы сделали, Воронцов?

— Ничего.

— Вы положили руку на тело.

— Я хотел убедиться, что он мёртв.

— Нет, — сказал Тарасов. — Не хотели.

В зале стало очень тихо. Люди с автоматами у боковой двери подались вперёд. Артём почувствовал, как у них красное шевельнулось, как поднимается пар над остывающим чаем.

— Алла Викторовна.

Врач подошла, быстро, твёрдо, взяла Артёма за запястье. Пальцы у неё были тёплые и сухие. Она смотрела на часы, потом подняла глаза.

— Сорок один, — сказала она.

— А было?

— Сорок шесть. Падает.

— Спасибо. — Тарасов встал. Он оказался выше, чем казался, и вся его стать, подтянутая и выверенная, сделалась вдруг тяжёлой. — Воронцов, вы свободны. Вы поступили, как должны были. Мы благодарны за сотрудничество.

— Я могу идти? — спросил Артём.

— Не совсем. — Тарасов чуть заметно качнул головой. — До решения комиссии вам лучше остаться в изоляторе. Это для вашей безопасности и для безопасности людей. Вас проводят.

— Вы не имеете права, — сказала Вера.

Она уже стояла. Лицо у неё было белое, и синее вокруг металось так, что Артёму хотелось отвернуться.

— Он поступил в вашу процедуру, он выполнил то, что вы просили. Я его сопровождающая. Мне разрешили...

— Вам разрешили быть в зале, — сказал Тарасов. Он говорил мягко, почти ласково. — Девушка, здесь многое решаем мы. Это не угроза, это положение дел. Вы увидите его утром. Алла Викторовна, проводите коллегу.

— Вера, — сказал Артём. — Не надо.

Она посмотрела на него. Он видел, как она старается сказать то, что вертелось на языке, и не может: слишком много людей, слишком много автоматов.

— Не надо, — повторил он тихо. — Всё в порядке.

— Это неправда, — сказала Вера.

— Знаю.

Двое с зелёными повязками подошли с двух сторон. Один взял у Артёма крестовину, осторожно, как отбирают предмет у больного. Второй легонько тронул за локоть: «Идёмте».

Артём пошёл.

Дверь за спиной закрылась, и последнее, что он услышал, был голос Тарасова, спокойный и ровный:

— Богдан, Софья. Запишите всё. Дословно. И пусть кто-то из вас с этой минуты дежурит у его двери.

Изолятор оказался кладовкой в конце коридора административного крыла: четыре шага в длину, три в ширину. Узкая койка с серым одеялом, ведро с крышкой, окно под самым потолком, перечёркнутое решёткой. Лампа в проволочной сетке. На двери снаружи щёлкнул замок, и звук был такой аккуратный и мирный, что Артём не сразу понял, что это значит.

Он сел на койку. Сумку ему оставили. Фонарь, тетрадь, вода. Крестовину забрали.

Лампа гудела. За стеной, в коридоре,