С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Капсулы выглядели странно: большие яйцеобразные короба с гладкими металлическими корпусами, множеством индикаторов и панелями управления. Над каждой поблёскивала полупрозрачная голопанель, на которой быстро сменялись строки данных, графики и непонятные мне обозначения. Из боковых разъёмов тянулись тонкие кабели, а под прозрачными крышками просматривались внутренние крепления и гибкие манипуляторы. Судя по всему, оборудование было рассчитано на полноценную диагностику, а не просто на осмотр пациента.

Нас разделили и велели укладываться. Доктор проверил показания на панели, подключил несколько датчиков и пробежался взглядом по появившимся на экране параметрам. При этом он не задавал никаких вопросов о самочувствии, не объяснял, что собирается делать, и вообще не проявлял интереса к нам как к людям. Казалось, его занимали исключительно показания приборов.

Когда крышка капсулы сомкнулась надо мной, внутри вспыхнул мягкий свет. По поверхности оболочки пробежали тонкие светящиеся линии, а где-то под головой негромко щёлкнул механизм. Я успел заметить несколько новых символов на голопанели, но разобрать их не смог. Затем в лицо ударила струя прохладного воздуха, перед глазами поплыло, и сознание начало медленно гаснуть.

Очнулся я уже снаружи. Крышка капсулы была открыта, медицинские индикаторы светились ровным зелёным цветом, а доктор что-то просматривал на соседней панели. Голова слегка кружилась, мышцы казались непривычно тяжёлыми, но каких-либо явных неприятных ощущений я не заметил. Рядом приводили в чувство второго пленника, и по его ошарашенному выражению лица можно было заключить, что процедура прошла примерно так же.

Доктор не произнёс ни слова. Он отключил оставшиеся датчики, проверил несколько показателей, сделал отметку в системе и жестом велел нам подняться. Никаких объяснений, вопросов или хотя бы дежурного замечания о состоянии здоровья. Нас словно доставили на техническое обслуживание, провели нужные операции и теперь возвращали туда, откуда забрали.

Охранники снова взяли нас под руки и повели обратно. Через несколько минут за нами закрылась знакомая дверь камеры, и мы остались наедине с собственными догадками.

Вот и гадай теперь, что именно они проверяли. Сканировали организм? Проверяли совместимость с какими-то препаратами? А может, их интересовало вовсе не состояние здоровья, а что-нибудь другое, о чём нам знать не полагалось?

Больше всего раздражало даже не отсутствие ответов, а то, что за всё время обследования никто не счёл нужным сообщить хотя бы, признали ли нас здоровыми. Судя по поведению корабельного доктора, результат его вполне устроил. Только вот что именно он обнаружил в наших организмах и кому собирался передать полученные данные, оставалось загадкой.

Я прислонился спиной к холодной стене камеры и мысленно перебрал всё, что знал о местных медицинских технологиях, выходило ничего. Версий было достаточно, но ни одна не объясняла происходящего полностью.

Оставалось ждать. А это, как назло, у меня всегда получалось хуже всего.

Так начался наш месяц в клетке. Дни почти не отличались друг от друга: утром робот привозил завтрак, вечером ужин, а между ними мы разговаривали, задавали вопросы, спорили и пытались собрать из обрывков сведений картину мира, в который нас забросила чужая воля. К жёсткому лежаку тело привыкало хуже, чем разум к мысли о космосе: колено по утрам отзывалось так, будто я всю ночь простоял в строю.

Примерно раз в пять-шесть дней на несколько секунд наваливалась тошнота, и пол словно уходил из-под ног. Лука объяснил, что это переходы в гиперпространство и из него и что со временем мы привыкнем и перестанем замечать это состояние. Воронов потребовал подробностей, но Лука только развёл руками: он знал, как всё работает с точки зрения пассажира, а не физика.

Рассказывал он понемногу и не стремился выложить всё сразу. Иногда уставал, иногда не хотел говорить о прошлом, а порой просто закрывал глаза и молчал. Мы не давили, понимая, что у каждого из нас есть собственная история и не всякую историю можно рассказать по требованию.

Постепенно его объяснения складывались в систему. Мы узнали о нейросетях и имплантах, которые стали неотъемлемой частью жизни большинства развитых миров. Нейросеть вживлялась в мозг и служила посредником между человеком, механизмами и искусственными интеллектами, искинами. Через неё можно было хранить информацию, управлять оборудованием, подключаться к информационным сетям и, что поразило меня больше всего, обучаться по базам знаний. Возможности зависели от модели нейросети и от доступных баз. И так как у меня нейросети не было в принципе, я впервые почувствовал себя человеком, у которого отобрали половину инструментов исследования нового мира.

Сами базы знаний различались по рангу и специализации. Одни давали общие сведения, другие обучали профессиональным навыкам, третьи позволяли работать в узких областях науки и техники. Для нас всё это звучало почти невероятно: в нашем прежнем мире подобные технологии оставались бы фантастикой, а здесь ими пользовались миллионы разумных.

Впрочем, довольно быстро выяснилось, что доступ к ним зависел не только от технических возможностей. Большую роль играли деньги, происхождение и положение в обществе. Свободный гражданин мог получить образование, приобрести необходимые базы знаний и развивать свои навыки, тогда как раб зависел от решения хозяина. Даже при наличии нейросети его доступ к информации определялся чужой волей.

Технологический прогресс не отменил старых порядков, а лишь сделал их более эффективными.

Лука также рассказал о Центральных мирах, центре Содружества и самых развитых и влиятельных его регионах. Именно там жили старшие расы: аграфы, сполоты, мзины и дварфы. Формально Центральными мирами управляли разные государства, но на политическую и экономическую жизнь заметно влияли именно старшие расы, и у каждой были собственные преимущества и интересы. Уровень технологий там был выше, чем где-либо ещё. Он измерялся поколениями: в Центральных мирах доходил до десятого, а по мере удаления к фронтиру падал до четвёртого и ниже.

Одной из самых влиятельных рас были аграфы, жившие в Федерации Галанте. На языке аграфов это название означало «Союз племён». Согласно официальной версии, аграфы отделились от джоре ещё до исчезновения этой цивилизации.

Название «джоре» я запомнил сразу. Около семи тысяч лет назад они были одной из самых развитых цивилизаций галактики, но затем исчезли. Никто не знал наверняка, что с ними произошло, хотя их артефакты до сих пор находили в самых разных уголках освоенного космоса. Некоторые устройства продолжали работать, несмотря на прошедшие тысячелетия, а значительная часть современных технологий Содружества, по словам Луки, происходила именно от наследия джоре.

— Семь тысяч лет, — тихо сказала Елена