С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Так потекли мои трудовые будни: десять дней в капсуле, два дня на ногах, выход наружу и снова капсула. Первой я изучил «Биосферу и экосистемы планет», и мир за окном изменился, хотя окно осталось прежним. Раньше я видел кусты, а теперь видел кормовые растения, тропы к воде, следы когтей на коре и помёт, по которому Сенсей определял вид, размер и время, когда зверь проходил здесь в последний раз. Заодно вернулись отцовские уроки чтения следов, давно, казалось, выветрившиеся. Они легли на базу, как две кальки, наложенные друг на друга: там, где база говорила «возможно», рука вспоминала «здесь».

Первый выход после капсулы вышел почти смешным. Я добрался до окна, из которого когда-то вылез навстречу кроглу, и целых полчаса просидел у подоконника, не двигаясь, пока датчики «Периметра» не разложили передо мной карту тепловых пятен. Я искал в темноте то, что видит тот, кто сам не хочет быть увиденным: примятую траву, сломанную ветку на уровне пасти, отпечаток лапы с втянутым когтем. Пятого крогла я заметил по запаху, сладковато-гнилому, как у несвежей рыбы. Он дремал в зарослях метрах в тридцати, и дремал так тихо, что тепловизор принял его за камень. Я тогда и понял, чем отличается знание от опыта: знание подсказало, где искать, а опыт заставил поверить подсказке.

«Ты улыбаешься, — отметил Сенсей. — Пульс девяносто, дыхание ровное».

«Я радуюсь, что мозги наконец догнали руки».

«Рекомендую не торопить этот процесс».

После встречи с первым кроглом я долго держался подальше от густого кустарника. Потом осторожность уступила расчёту, и к весне я перестал подходить к зарослям с видом человека, считающего себя вершиной пищевой цепочки. Кроглы никуда не делись. Они по-прежнему встречались на окраинах, иногда я замечал их издалека, а порой находил следы возле реки, но теперь преимущество медленно перетекало на мою сторону: я знал, на что способен хищник, а он обо мне не знал ничего.

Охота началась не сразу. Сначала я только наблюдал, потом начал выбирать одиночек и бить из укрытия. Причин было три, и я не особенно старался скрывать их от самого себя. Первая: мясо, потому что синтезатор Айболита стряпал неплохо, но иногда хотелось, чтобы у ужина была история, со шкурой, дымом и усталостью в плечах. Вторая: злость, оставшаяся после реки, тихая и упрямая, которая просила не мести, а счёта. Третья: тренировка. Мало ли что ждёт впереди, и лучше, чтобы руки к этому времени помнили, что делать.

Одну охоту я запомнил особенно хорошо, потому что получилась она по-отцовски. Стояла вторая зима, тёплая, без снега, с моросью, шептавшей по листьям, и туманом, вставшим над рекой густым молоком. Крупный одинокий самец третий день ходил к воде по одной и той же тропе, и я решил, что хватит гоняться за ним по зарослям.

Два датчика «Периметра» я закопал вдоль тропы по краям, оставив торчать только сенсорные головки, и привязал их к схеме Сенсея. Сам залез на толстую ветку старого клёна метрах в двадцати, с подветренной стороны, и устроился там так, чтобы можно было просидеть сутки: ремень вокруг ствола, «Кречет» на бедре, на плечах плёнка-накидка от мороси. Три часа без движения оказались испытанием не для тела, а для головы, потому что мысли подступали одна за другой: дочь, река, пустой стол в квартире, который я так и не убрал. Я их гнал и каждый раз возвращался к дыханию, как учил отец, когда я был ростом ему по пояс и мёрз в засаде.

«Крупное тепловое пятно, четыреста метров, движется к тропе, — тихо сообщил Сенсей. — Две минуты».

Крогл вышел из тумана медленно, подволакивая левую заднюю лапу, и в какой-то момент остановился, опустил морду и втянул воздух. Я не дышал. Он двинулся дальше, в ту точку, где под опавшей листвой пряталась головка первого датчика, и датчик коротко пискнул у меня в голове. Я нажал на спуск трижды. Три парализующие иглы вошли под шею и в бок, зверь прошёл ещё несколько шагов и мягко, почти осторожно опустился на землю.

Я слез не торопясь, подождал, пока Сенсей подтвердит, что сердце бьётся медленно и ровно, и подошёл с ножом. Отец в таких случаях говорил, что зверь не виноват в том, что голоден, поэтому всё нужно делать быстро и чисто. Я так и сделал, потом вымыл руки в реке и долго стоял, глядя на воду и ничего не думая.

Три иглы превосходно, их запас возобновить негде. Образцы мяса Сенсей прогнал через лабораторию Айболита, и тот сообщил, что оно съедобно, токсинов нет, но готовить его надо не менее сорока минут. Я разделал тушу, как научил отец и подтвердила база, часть мяса запёк на горелке из «малой химической лаборатории», а остальное завяливал по ночам над теплообменником. Запах горячего жира расползся по палате так, что Айболит, поколебавшись, тихо спросил, не засорился ли вентиляционный контур, и мне пришлось объяснять ему, что это не авария, а ужин. Вкус был жёсткий, с речным привкусом, но кусочек брикета-«приправы» из аварийного комплекта сделал его отвратительным, но солёным, как я и обещал. Я ел, обжигая пальцы, и мне было хорошо так, как никогда не бывало от самой лучшей синтезированной еды.

Первый день рождения я, наверное, пропустил бы, если бы не Айболит. Через год после пробуждения в столовой на столе появился торт, вернее, нечто серо-розовое, выданное синтезатором со второй попытки, с четырнадцатью светящимися палочками. Первую попытку Айболит от меня скрыл, и я узнал о ней лишь потому, что Сенсей не удержался. Потом он спел по протоколу «С днём рождения» на мотив, которого никогда не слышал и вывел логически из слов, так что получилось нечто среднее между гимном и похоронным маршем.

«Аранжировка спорная», — заметил Сенсей.

— Это от души, юный господин, — сказал Айболит, и я промолчал, потому что горло перехватило. Я задул палочки по одной, и они гасли с тихим писком, как маленькие приборы, которые выключили не на тот режим. О земных традициях ему поведал Сенсей. мы с ним много говорили, коротая одиночество на корабле принца Рианора.

К четырнадцати я вытянулся на ладонь, и голос стал ломаться: тонкий чужой тенор то и дело проваливался в хрипловатый баритон, и я с любопытством, смешанным с ужасом, слушал сам себя. Клыки, которые поначалу царапали язык, с ростом лица терялись среди остальных зубов, хотя полностью не