С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов
«Заманчиво».
«Именно поэтому её нельзя использовать без контроля».
Склад обретал всё более внятные очертания. Запасные части, ремонтные комплекты, расходные материалы, небольшие приборы, наборы креплений: часть повреждена, часть носила маркировки, которых не мог разобрать ни я, ни Сенсей, и это отправилось на верхние полки до лучших времён. Я всё больше убеждался, что склад принадлежал заведению, где детей учили не только теории, но и практике, причём на вполне серьёзном уровне. И чем дольше я об этом думал, тем сильнее хотелось узнать, что это было за место и кто здесь учился, а главное, что произошло с теми, кто был здесь раньше. «Население погибло почти полностью» ещё не значило «погибли все». После орбитального удара могли остаться выжившие, а значит, и следы а лучше направление куда направились разумные.
Потом я посмотрел на накрытое ложе у стены. Всё это время я старался не смотреть туда слишком часто. Не потому, что боялся покойника, а потому, что каждый раз приходилось заново признавать: я в чужом мире и чужом теле при обстоятельствах, которых не могу объяснить, но оставлять Рианора среди обломков казалось неправильным.
Я подошёл и присел рядом. Ремни, которыми он был пристёгнут вибронож резал их как нитки. Лоскут с его лица я снял и не стал разглядывать то, что под ним: высохшая кожа, закрытые глаза, длинные заострённые уши, спутанные светлые волосы. Взрослого аграфа тринадцатилетним рукам было не поднять, но мумия оказалась легче, чем я боялся, а длинной она была ровно настолько, чтобы её пришлось тащить. Я подсунул под неё лист обшивки с загнутыми краями, как санки, и потянул по ровному полу в соседнюю комнату.
Это был бывший кабинет кладовщика: стол, несколько шкафов, узкая кушетка и пустые полки. Здесь было чище, чем в зале, и не валялись обломки. Я уложил Рианора на кушетку, поправил одежду и накрыл лицо его же лоскутом.
«В моих базах нет данных о погребальных обрядах аграфов», — тихо сказал Сенсей.
«Знаю. Придётся импровизировать».
Я постоял молча. Когда-нибудь, если выберусь наружу, я предам его земле по обычаям своего мира, а как хоронят аграфов, я не знал.
— Вы меня купили, перекроили и вытащили из огня, — наконец произнёс я. — Не знаю, как это назвать, поэтому пусть будет так: спасибо и простите. Прощайте.
Слова вышли неловкими, и от этого, как ни странно, стало чуть легче. Я прикрыл дверь и вернулся в зал, присел на край основания кресла и снял с пояса флягу. Вода была прохладной, без запаха и привкуса. Ноги гудели, плечи ныли, а тринадцатилетнее тело просило привала, но слишком много мыслей мешало отдыху. Зал выглядел почти жилым: стеллажи у стены, рассортированные кофры, свободное место рядом с капсулой, где можно устроить лагерь. Впервые с момента пробуждения у меня возникло ощущение, что я хоть немного контролирую происходящее. Для начала неплохо.
Рюкзак я оставил у капсулы, взяв на разведку лишь самое необходимое: «Кречет» на бедре, вибронож, флягу и очки. Аптечка по-прежнему висела у плеча, а два датчика лежали во внутреннем кармане.
«Сенсей, пойдём осматривать соседние помещения».
«Готов».
«И постарайся не напоминать мне каждые пять минут обо всех возможных опасностях».
«Постараюсь».
«Это значит да или нет?»
«Это значит, что я постараюсь».
«Так и думал».
Коридор встретил меня тишиной, не покоем пустого дома ночью, а тяжёлой и мёртвой, в которой скрипел металл и тихо осыпались мелкие обломки. Где-то глубоко в здании что-то глухо стукнуло, будто под собственным весом просела старая конструкция. Справа и слева тянулись двери, почти все распахнутые настежь, как будто отсюда уходили быстро. Стены когда-то были светлыми, а теперь краска вздулась пузырями и свисала лохмотьями, под ними проступал тёмный бетон с рыжими потёками. Полвека, понял я, достаточный срок, чтобы сталь стала рыжей трухой. Из прорех в потолке торчали пучки почерневших кабелей, похожих на корни, под ногами хрустело стекло, а в углах лежали сухие листья, занесённые сквозняками из разрушенных технических проходов. Пахло старым железом, пылью и сырой штукатуркой.
Я надел очки и дал глазам привыкнуть. Тепловизор раскрасил стены в густую синеву, и то тут, то там в ней вспыхивали крошечные жёлтые точки: мелкие существа, замершие в трещинах. Они не шевелились и не казались опасными, но от мысли, что за мной наблюдают десятки невидимых глаз, стало неуютно.
«Крупных тепловых источников нет, — сообщил Сенсей. — Фон ровный».
«Ровный фон обычно бывает перед неприятностями».
«Ты склонен к мрачным выводам».
«Я был конструктором. Там это называлось запасом прочности».
Двери вели в помещения разного назначения. В мастерской вдоль стен стояли верстаки и металлические шкафы с остатками инструментов, дверцы покрылись толстой ржавчиной, а на столе лежал расколотый корпус прибора. Я потянул ручку ближайшего шкафа, металл жалобно скрипнул, но не поддался, и я не стал настаивать: если за столько лет всё превратилось в труху, вряд ли внутри меня ждало что-то полезное. Лаборатории были не лучше: разбитые стеклянные шкафы, колбы, мутные от налёта, проржавевшие вытяжки, оборванные кабели над столами. По швам между плитами пробился мох, он покрыл целый участок стены, обогнул металлический короб и потянулся к потолку, а из трещины над дверью свисали тонкие корни и бледные побеги неизвестного растения, упрямо тянувшиеся к свету из вентиляционной шахты. Зелень выглядела здесь неуместно, словно природа случайно просочилась туда, где ей не полагалось быть, и решила остаться. Я ничего не трогал, мало ли какие вещества здесь хранились.
Ближе к повороту обнаружился гардероб: длинный ряд крючков, над каждым маленькая табличка с именем на аграфском. Крючки были пусты, все до единого, а таблички остались на местах. Если бы люди бежали в панике, на полу валялась бы чья-то куртка, сумка или забытая обувь, но не нашлось ни одной вещи. Значит, перед уходом успели одеться и забрать своё, а это не паника, а скоординированные действия.
«Версии: эвакуация до удара, приказ покинуть здание, бегство, отсутствие людей в момент удара из-за ночного времени», — перечислил Сенсей.
«Мне нравится первая».
«Предпочтение не является доказательством».
В лекционных аудиториях картина была почти одинаковой: ряды кресел под серым налётом, разбитые экраны, пустые крепления проекторов, выцветшие схемы механизмов и плакаты со строением живых организмов. На одном из них я задержался. Анатомическая схема: длинные уши, узкая грудная клетка, тонкие кости, и каждая деталь прорисована с такой любовью, с какой у нас рисуют скелет в кабинете биологии. Аграф, а не человек. Схема человека нашлась только одна, в углу, меньше и бледнее: людей здесь, судя