С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов
Взгляд сам перешёл на дальний край капсулы. У стены лежал вырванный из креплений ложемент, и к нему всё ещё был пристёгнут человек.
Я не сразу понял, что это человек, нет не человек аграф. Тело высохло: кожа потемнела и стянулась, одежда превратилась в бурые лохмотья, на руках и ногах уцелели ремни. Но спутанные светлые волосы, длинные острые уши и тонкая цепочка на груди с пустой оправой не оставляли сомнений.
Рианор.
Теперь я знал, откуда этот приторный запах. Я постарался реже дышать.
— Нет… Не может быть…
Собственный голос показался чужим. Я сидел, не в силах шевельнуться, и смотрел на мёртвого аграфа. Совсем недавно он стоял рядом и спокойно объяснял, что аппарат не остановится, даже если погибнет корабль. Он не соврал: аппарат довёл цикл до конца и открылся сам, как дверь на пустой станции. Только встречать меня было некому.
Мозг отказывался принимать то, что видели глаза, и тело решило за него: меня мелко затрясло. Странная жалость кольнула и тут же отпустила. Рианор купил меня на рынке, перекраивал мой геном и говорил со мной как с редкой вещью, он ни разу не сказал мне всей правды, но всё-таки был единственным разумным в этом мире, который знал, зачем я ему нужен. С ним умерли все ответы: что он собирался делать после этих шести месяцев, что станет с остальными подопытными. Мне остались обломки и вопросы без ответов.
Ноги слушались, хотя слабость стояла во всём теле, как вода в плохо отжатой тряпке. Я выбрался из реаниматора и остановился, держась за борт. Пол обжёг ступни холодом, кожа покрылась мурашками, и я наконец осознал, что стою совершенно голый среди развалин, где гуляет ветер. Колено, которое двадцать лет ныло перед каждой переменой погоды, молчало. Я отметил это краем сознания, как хорошую новость, пришедшую не вовремя.
Нижний отсек реаниматора завалило обломками, но внутренний контейнер почти не пострадал. Я потянулся, вытащил сложенную одежду и нашёл рядом нейроком и браслет. Взял их и только потом посмотрел на собственные руки.
Они были маленькими. Слишком маленькими. Я поднял ладони к свету: тонкие запястья, узкие кисти, пальцы почти детские. Взгляд скользнул ниже: худые ноги, острые колени, выпирающие рёбра. Колено, подумал я. Вот почему оно молчит. А в голове отозвался мой собственный голос, сиплый, высокий и чужой.
— Что за…
Я ощупал подбородок, щёки, волосы. Паника поднялась снова, и на этот раз я не успел её перехватить: воздух перестал доходить до лёгких, в висках застучало, а слова Рианора про «основную коррекцию» обрели вдруг новый, чудовищный смысл. Ноги отказали. Я опустился на обломок рядом с реаниматором и обхватил голову руками. Руки были чужие. Голова под ними тоже казалась чужой.
Потом включилось что-то старое и упрямое. Оно взялось за дело само и принялось перебирать версии одну за другой, как перебирают бумаги в ящике, когда ищут нужный документ.
Версия первая: меня слишком сильно омолодили. Рианор говорил о перестройке организма и о проценте соответствия геному Джоре. Возможно, за полгода процедура зашла дальше, чем планировалось. Но настолько?
Версия вторая: моё сознание перенесли в другое тело. В клона, в выращенную оболочку, во что-то ещё, о чём я не имею понятия. Тогда вопрос, где кончается Антип Иванович Тишков и начинается кто-то другой, оставался без ответа.
Версия третья: так выглядят молодые Джоре, и Рианор получил именно то, чего добивался. Не ошибка. Результат.
Я посмотрел на тонкие пальцы и усмехнулся над четвёртой версией: я умер и очутился в чужом теле. Попаданец. Но я и так уже попаданец, а второй раз подряд это перебор. Нервный смешок вырвался прежде, чем я успел его удержать, и неожиданно помог, совсем немного, но помог. Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Ладно. Разбираться будем по порядку.
Я развернул комбинезон. Оранжевая ткань, когда-то сидевшая на мне как влитая, казалась теперь втрое больше: рукава свисали ниже пальцев, штанины волочились по полу. Я подвернул манжеты, затянул пояс на последнюю дырку и всё равно чувствовал себя мальчишкой, влезшим в чужую одежду. Сколько раз я подписывал бумаги, по которым самолёт после капитального ремонта считался тем же бортом с тем же номером, хотя от прежней машины оставалась одна табличка. Теперь борт я. Табличка прежняя: Антип Иванович Тишков. А что внутри, ещё предстояло выяснить.
Рядом с реаниматором, в боковой панели, мерцала чёрная глянцевая пластина, похожая на зеркало. Я вытер с неё пыль подвёрнутым рукавом и замер.
На меня смотрело чужое лицо. Почти детское: худое, с резкими скулами и большими глазами неправдоподобной голубизны. Я не сразу понял, что с ним ещё не так, а потом заметил уши. Кончики заострялись кверху, но не так, как у аграфов, мягче и короче, будто природа набросала линию и не решилась довести её до конца. Я провёл языком по зубам: клыки оказались заметно длиннее, чем положено человеку, и кончик языка наткнулся на острый край. А волосы, спутанные и падавшие на лоб, были белыми, с серебряным отливом, как иней на проводах.
— Блин… — выдохнул я и поморщился: голос по-прежнему звучал по-детски. — Звереныш.
В последние годы, глядя в зеркало, я видел усталого мужчину за шестьдесят: седая щетина, мешки под глазами, залысины, с которыми давно смирился. Теперь на меня смотрел мальчишка, и общего у них не было ничего. Я провёл ладонью по щеке, и отражение, как мне показалось, повторило жест с задержкой, как будто спрашивало разрешения.
Я надел нейроком. Несколько секунд ничего не происходило, потом внутри устройства тихо щёлкнуло, и на краю зрения загорелась знакомая заставка. Связь есть. Значит, он признал меня. Или признал это тело. Разницу я пока ощущал плохо.
Я надел браслет. Он сам сжался на тонком запястье, подстраиваясь под новый размер, и несколько секунд я просто смотрел на тусклый экран.
«Сенсей?»
Ответа не было.
«Сенсей, ты меня слышишь?»
Тишина лежала плотная, как вата, и в этой вате вдруг стало очень страшно. Я не выдержал и позвал вслух, чужим тонким голосом, который в разрушенном зале прозвучал почти как детский всхлип.
— Сенсей?
Ответил только ветер в пробоине.
Питание есть, интерфейс работает, значит, дело не в браслете. «Я буду