С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Рианор указал на нишу в основании капсулы.

— Одежду положи сюда.

Раздевался я медленно, складывал комбинезон и бельё аккуратно, как перед важным экзаменом, хотя экзамен, строго говоря, не предвиделся. Холодный воздух лизнул голую кожу, и она тут же покрылась мурашками. Стесняться давно было нечего: за последний год меня разглядывали, взвешивали, ощупывали и оценивали столько раз, что неловкость, видимо, отсохла за ненадобностью. Из всех навыков, приобретённых с момента похищения, этот был самым печальным.

Потом я снял браслет и задержал его в ладони. Металл ещё хранил тепло моей руки. Внутри жил Сенсей: осторожный, ехидный, неожиданно человечный собеседник, ставший за эти месяцы единственным, что у меня оставалось постоянным.

— Искина тоже сюда? — спросил я вслух.

— Да.

«Сенсей».

«Слушаю».

«Меня не будет полгода. Постарайся не скучать».

«Скука — состояние, неприменимое к искинам». Пауза, короткая, почти незаметная. «Но я буду ждать».

Я улыбнулся: он учился у меня не только данным. Потом положил браслет поверх одежды, снял нейроком и убрал рядом. Рука задержалась на ткани на секунду дольше, чем нужно.

— И ещё одно. Не отключайте Сенсея от корабельной сети.

Рианор несколько секунд смотрел на меня.

— Для чего это нужно тебе?

— Пока я буду спать, пусть работает. Читает открытые архивы, разбирает то, что мы собрали. Мне потом пригодится.

Рианор едва заметно усмехнулся.

— Хорошо. Не буду отключать.

Я забрался внутрь. Ложе оказалось мягким и тёплым, сразу повторило форму тела: под лопатками, под затылком, под коленями разлилось ровное тепло, как у камня, нагретого солнцем. Над головой белел потолок. Я слишком хорошо знал такие потолки: в каюте, в прежней капсуле, в медблоке. Этот я увижу снова не раньше чем через полгода. Если вообще увижу.

Крышка начала опускаться.

— Через шесть месяцев? — спросил я.

— Если всё пройдёт по плану.

Последним, что я увидел, было его лицо, а потом между нами осталась только прозрачная крышка. Стало тихо, так тихо, что я услышал собственное сердце. Капсула мягко зафиксировала голову, по телу прошла волна тепла, где-то рядом щёлкнули клапаны, и сладко пахнуло цветущей липой, как в июле во дворе. Сознание стало вязким. Я успел подумать о Михаиле Сергеевиче и Елене Дмитриевне, судьбу которых так и не узнал, о Юнианне, о двадцати тысячах кораблей и о том, зачем Рианору понадобился именно я. Потом мысли расползлись, как мокрая бумага, потолок потерял резкость, и я закрыл глаза.

Первой пришла тяжесть. Что-то давило на грудь плотно и безразлично, как давит мокрое одеяло. Потом по лицу хлестнуло чем-то сухим и колючим, я инстинктивно вдохнул, и рот забило песком.

Я закашлялся, дёрнулся, попытался поднять руки, но они едва слушались, а сверху с шуршанием обрушился ещё один ком, и в горле стало совсем тесно. Воздуха не хватало. Сначала из-за песка, потом из-за страха: чистого, звериного, не имеющего ничего общего с рассуждениями. Меня похоронили заживо. Эта мысль возникла сама, и в ту секунду я не сомневался в ней ни на йоту.

Темнота была неполной. Где-то наверху пробивался слабый свет, но такой далёкий, словно я смотрел на него со дна колодца. Я рванулся, и на меня тут же посыпалась новая порция мусора. Тогда я прикрыл лицо ладонью и принялся сбрасывать с себя всё, что мог достать: куски пластика, пыль, мелкие камни, обломки. Рвал, отшвыривал, греб руками, бился как бьётся рыба, вытащенная на лёд, и впервые в жизни понял, что значит не различать верх и низ. Ни плана, ни мысли в этом не было, только руки и стук крови в ушах.

Когда голова и грудь наконец освободились, я смог приподняться на локтях. Что-то тяжёлое скатилось с груди и глухо ударилось рядом.

Воздух был холодным и сухим. Пахло пылью, старым пластиком и чем-то ещё, сухим и едва приторным, чему я пока не нашел названия. Во рту стоял вкус песка и ржавчины, язык казался чужим и шершавым, а в глубине живота ныл голод, какого я не знал со времён клетки. Сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Я заставил себя дышать носом и считать, как учил когда-то мой старый тренер на сборах: четыре на вдох, четыре на выдох. К третьему кругу мир перестал прыгать.

Последним я помнил белый потолок, лицо Рианора за прозрачной крышкой, сладкий запах липы и проваливающееся сознание. Сейчас надо мной нависала груда обломков, а между этими двумя точками не было ничего: ни мысли, ни звука, ни даже ощущения прошедшего времени. Будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил края.

Глаза понемногу привыкали. Сначала я различил чёрные силуэты, потом металлические стены, опрокинутый стеллаж, обломки панелей, кофры. Камни. Откуда в медицинском блоке камни? Я попытался повернуть голову и больно ударился затылком о край ложа.

— Чёрт…

Голос получился сиплым и непривычно высоким. Я списал это на пересохшее горло.

Пространство проступало из полумрака: огромное помещение метров сорок в длину, с потолком где-то на высоте десяти. Реаниматор стоял внутри бронированной капсулы, которая лежала посреди него, как орех в скорлупе. Верхняя половина скорлупы была откинута, как крышка сундука, прозрачная крышка самого реаниматора тоже открылась, а вдоль стенок тянулись ложементы с ремнями, поручни, потёртые жёлтые маркеры. Надписи на них теперь, когда я знал аграфский, читались легко: модуль спасательного бота. Как аппарат из медицинского блока крейсера оказался внутри бота, я не понимал, и от этого несоответствия по спине побежал холодок.

Стеллажи лежали вповалку, все в одну сторону, к дальней стене. Значит, толчок был один, зато такой силы, что края проломов в стенах загнулись внутрь, как у банки, вскрытой тупым ножом. Часть индикаторов реаниматора погасла, корпус покрывали глубокие царапины, а на ложе обрушилась часть потолка. Ага теперь понятно, что я только что с себя сбрасывал.

В потолке зияла огромная пробоина, наполовину забитая балками и плитами, и между ними оставалась узкая щель, через которую сочился свет. Не корабельный: слишком живой, неровный и холодный. Это был дневной свет. Сверху тянуло сквозняком, и в щели тонко, на одной ноте, посвистывал ветер.

Ветер. На корабле не бывает ветра.

Я прислушался. Ни гула систем, ни ровного дыхания вентиляции, ни далёкой дрожи двигателей, которая последние месяцы так привычно сидела у меня в рёбрах. Тишина стояла такая, что я слышал собственную кровь. Реактор у аппарата автономный, он мог работать и посреди развалин, но вокруг не