С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

— Я пытаюсь повысить процент соответствия геному Джоре, — пояснил Рианор, переходя от предисловия к главному. Маркеры отражают родственные линии, а процент степень чистоты происхождения. Сейчас у тебя девяносто один процент это очень высокий показатель. У меня девяносто пять и семь десятых, но это неудивительно: я из императорского дома, а у нас этот показатель самый высокий во всём Содружестве. С таким результатом ты уже сейчас мог бы претендовать на графский титул, скажем, в Аратане.

— Я удаляю из вашего генома грязные цепочки, — продолжил он, и слово «грязные» прозвучало без брезгливости, как у хирурга, описывающего удаление опухоли. — Их привнесли ваши не слишком чистоплотные предки. Твой показатель я уже поднял на ноль целых семь десятых.

Я машинально потёр колено и не почувствовал привычной боли. Мысль мелькнула и ушла: слишком быстро, чтобы связать её хоть с чем-то.

Ноль целых семь десятых. Маленькая цифра. Но я инженер и знаю: в технических системах маленькие цифры иногда решают, работает механизм или нет.

— Зачем? — спросил я.

Голос Рианора изменился, и не от эмоций, аграфы, видимо, не склонны к излияниям, а от тяжести: тема давила ему на плечи.

— Многие найденные механизмы и артефакты Джоре могут включить и использовать лишь единицы разумных в Содружестве, — сказал он. — Я один из них, с моими девяносто пятью процентами могу активировать практически все. Какие-то, более простые, включаются на девяносто. Зависимость простая: чем сложнее артефакт, тем выше процент соответствия необходим. Вместе с этим растёт и положение разумного в иерархии.

— Мне положительный результат просто необходим, чтобы восстановить свой дом, — сказал Рианор сухо и коротко, как формулировку технического задания. — Погибший. Весь. В этой системе.

— Но для этого мне надо иметь возможность поднять у моей будущей жены процент соответствия генома выше девяноста пяти, — продолжил он. — Иначе я не получу наследника с нужными показателями. И тогда моему дому не дадут восстановиться в звании императорского.

Он замолчал. В каюте стало тихо, слышалось только ровное гудение корабля, и тишина стала нужной паузой, чтобы я успел собраться. Я заговорил осторожно, без вопроса:

— Выходит, мы генеральная репетиция.

— Прототип, — поправил Рианор без тени смущения. — Методика должна быть отработана досконально.

Он произнёс это без злобы, как говорят о пробной партии материала, перед крупной закупкой.

— А как же мои товарищи? — спросил я. — Михаил Сергеевич и Елена Дмитриевна?

— Живы, работают с моими ассистентами. Возможно ты увидишь их немного позже.

— Тогда последний вопрос. Если вы восстановите дом, что будет со всеми нами?

Он не ответил сразу, повернулся к двери, сделал шаг и сказал, не оборачиваясь:

— Это зависит от того, как вы себя покажете в это время. Я не рабовладелец, Ан Тип. Я исследователь.

Рианор коротко кивнул, как ставят галочку в ведомости, и вышел. Дроид-паук скользнул за ним, и дверь закрылась.

Я сидел на кровати и смотрел в стену, пытаясь уложить в голове всё услышанное. И тут краем глаза, на самой периферии зрения, заметил значок: маленький, полупрозрачный, мерцающий, в нижнем правом углу, там, куда глаз скользит, как рука в карман за телефоном. Минуту назад его не было. Я сфокусировал на нём взгляд, и значок мигнул и развернулся в аккуратную панель, как вкладку в браузере, на русском. Нейроком подстроился под мой язык.

«База знаний: Язык аграфов. Смыслы и письменность. Изучена полностью.

Приступить к изучению следующей базы: Высокий Эльфар? Ранг: первый».

Две кнопки: «Да» и «Нет».

Высокий Эльфар, тот самый язык, на котором Рианор спросил меня «Эльфар айна?» Древний, почти мёртвый, как латынь на Земле. И следующая в очереди база уже лежала в нейрокоме и ждала моего согласия.

Мысленно подтвердил «Да»

Экран мигнул, и появился следующий запрос: «Выберите режим. Активный или пассивный».

Я мысленно выбрал активный.

«Изучение базы «Высокий Эльфар» началось. Расчётное время в активном режиме два часа шесть минут».

Туман навалился сразу, тяжёлый и густой. Всё вокруг остановило свой бег, мысли вязли, виски сдавило обручем, и я приказал так же, мысленно: «Стоп. Пассивный режим».

Мир поплыл мягко, как комната в тумане, когда засыпаешь, но ещё различаешь очертания мебели.

«Режим изменён: пассивный. Расчётное время изучения четыре часа двенадцать минут».

Вот что значит активное изучение: оно сильнее нагружает мозг, зато вдвое сокращает время. Запомним.

Я лёг на кровать, закрыл глаза и почувствовал, как нейроком начинает работать: лёгкое тепло за ухом, тонкое покалывание в висках и тёплый, густой поток где-то на границе сознания, будто в голову вливали мёд.

Слова, которых я не знал, звуки, которых я не слышал, смыслы, которых я не понимал, входили в память плитка за плиткой, как будто кто-то бережно выкладывал мозаику, и с каждой плиткой во мне становилось на одно «знаю» больше.

Так и потекло время.

День за днём, неделя за неделей, одинаково и ритмично, как метроном: капсула, инъекции, еда, скука, потом еда, инъекции, капсула, скука. Короткий осмотр, сканер, иногда вообще ничего. Иногда я просто лежал и смотрел в потолок, ровный, белый и безразличный, и это было единственное занятие, которое мне оставили. Чтобы время не расползалось окончательно, я придумал себе ритуалы: по утрам считал светлые панели над кроватью, делал зарядку на пятачке между койкой и стеной, а по вечерам вполголоса пересказывал себе расчёт нагрузок на узел навески закрылка, чтобы не забыть, как это делается. Каждые десять дней царапал ногтем крошечную отметку на изножье кровати, где её не видели камеры.

Михаила Сергеевича и Елену Дмитриевну я больше не видел. Не слышал, не знал, в каких каютах они находятся, живы ли вообще и что с ними делают. Я спрашивал у дроидов, и они молчали, спрашивал у Рианора, и он отмахивался: «Позже». Но «позже» не наступало, и каждое утро я просыпался с мыслью, что сегодня наконец узнаю, а каждый вечер засыпал без ответа.

Прошло несколько месяцев, а может, и больше: я сбился со счёта. Без событий время теряет форму, как вода без сосуда, оно просто течёт, и ты уже не отличаешь день от недели.

Но за эти месяцы случилось главное, тихо, как почти всё, что меняло мою жизнь на этом корабле: я научился пользоваться искином. Нейроком, который сначала казался мне детской игрушкой и урезанной версией настоящей нейросети, оказался куда сложнее. В браслет был встроен искин, и когда я наконец разобрался с интерфейсом, стало ясно, что это не просто обучающая система, а искин-наставник.

Я подключил псевдоличность, функцию, превращавшую набор алгоритмов в