С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Первое, что я почувствовал, была заторможенность. Не боль, не тошнота, не головокружение, а будто кто-то повернул регулятор скорости моего сознания с единицы на ноль целых три десятых. Мысли текли ленивым кисельным потоком, руки двигались с задержкой, и когда я попробовал встать, то просто не захотел. Тело говорило: лежи, тебе тепло, зачем вставать?

Я пытался бороться. Взял собственное запястье и стал считать пульс, насчитал тринадцать ударов за десять секунд и тут же забыл цифру. Попробовал вспомнить кривую Вёлера, которую когда-то знал так же, как собственную подпись, и она рассыпалась на отдельные точки, не желая складываться в линию. Я видел последовательность: инъекции, горошины, капсула, браслет, кристалл, но связать её в систему уже не мог.

Обед я ел медленно и почти безвкусно, не потому что еда изменилась, а потому что язык тоже затормозился. Ужин прошёл так же. Я лежал и смотрел в потолок, ровный, белый, безопасный, и смотреть в него было правильно и хорошо, и ничего больше не требовалось. Где-то на самом краю сознания, в той части, которую заторможенность ещё не залила, как вода заливает низину, тихо звенел сигнал тревоги. Дотянуться до него я не мог.

Следующее утро я встретил в шоке.

Я проснулся рывком, будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо, и мир оказался не тот. Перед глазами, прямо в воздухе, висели надписи: буквы, символы, цифры на непонятном языке, мерцающие и полупрозрачные, словно кто-то встроил в мою сетчатку экран и включил его на полную яркость.

Я моргал, тёр глаза, лоб, веки, но надписи не исчезали, не сдвигались и не тускнели. Они были не снаружи, а внутри, будто новая часть меня, которую я не просил и не ждал. Сердце забилось так, что я услышал его в ушах, руки затряслись, как после того ледяного сна, только теперь не от холода, а от чистого, животного ужаса. Я сел на кровати, стиснул виски ладонями и попытался думать, но надписи мигали, бежали, менялись, и мозг, вместо того чтобы анализировать, хватался за каждый символ, как за осколок.

Потом, постепенно, по капле, как тепло возвращается в замёрзшие пальцы, я начал осмыслять. Со мной что-то произошло, внутри меня, и результат теперь висел перед глазами чужими буквами на чужом языке.

Нейросеть, подумал я, и почти сразу отбросил эту мысль. У Луки была операция: вырубили, разрезали, поставили, зашили, и вживляли ему нейросеть в голову. А у меня не было ни шва, ни выхода, ни рубца. Я встал, подошёл к стене, потрогал затылок, гладко, запястье, гладко, только браслет. Если не нейросеть, то что? Горошины, браслет, наушник, кристалл, инъекции, капсула, слишком много элементов для одной процедуры, значит, каждый выполнял свою функцию, или все они работали только вместе. Одно было очевидно: каким-то образом капсула и всё остальное связали мой мозг с их технологией.

Дверь открылась, вошли медик и охранник. Медик подлетел, подключился к браслету тонким манипулятором и щёлкнул. Надписи мигнули, побежали вниз, как текст на экране при прокрутке, и погасли все сразу. Мир стал чистым и обычным, без символов, и я стоял посреди каюты и чувствовал себя так, будто мне только что вернули зрение после минутной слепоты.

Медик отсоединился, чирикнул что-то короткое и вышел вместе с охранником. Дверь закрылась. Я сел на кровать и выдохнул долго, рвано, с хрипом, будто вынырнул из-под воды, а сердце ещё колотилось, но уже не так бешено.

Завтрак я ел без вчерашнего тупого безразличия. Каждый кусок чувствовался отчётливо, заторможенность ушла, и тело снова принадлежало мне, а мысли бежали быстро, чётко и привычно. После завтрака была капсула, газ, темнота, пробуждение, инъекции, обед и снова безделье. Но теперь это безделье было другим: я лежал и думал не тупо, а быстро и жадно, как человек, вернувшийся из долгого отсутствия и обнаруживший, что руки всё ещё помнят, как работать.

Что именно они со мной сделали, я не знал. Это могла быть новая разновидность нейросети, а могла быть вообще другая технология, но обычному рабу такую процедуру, скорее всего, не проводили бы. Я вспомнил покупателя: он выбирал не просто стариков, он смотрел на строку с ИИР, и у меня в карточке стояло сто девяносто восемь. Он выбрал меня среди десятков людей, и не только меня, а тех, у кого высокий индекс. Значит, я ему зачем-то нужен, настолько, что он вложил в меня технологию, которой нет у остальных, а это означало, что впереди меня ждёт какая-то работа. Какая именно, я пока не понимал.

Я посмотрел на браслет. Он был тёплым, как человеческая кожа, и от этого почему-то хотелось его снять.

Следующим утром дверь открылась, и на пороге стояли двое: аграф и дроид-охранник. В каюте всё так же слабо пахло цветами, под полом ровно гудел корабль, а на столе стыл нетронутый завтрак.

Аграф заговорил спокойно и ровно, с той же поставленной интонацией, которую я уже слышал дважды, но теперь я понимал, что он говорит. Не «услышал», а понял: каждое слово, каждый оборот. Певучий, текучий язык, ещё несколько дней назад бывший для меня шумом, складывался в смысл, как мозаика, которую собирают прямо перед глазами. Откуда это взялось, я не знал: ночью я ничего не почувствовал.

— Прошу Вас представиться, — сказал он. Не приказал, а попросил, но в этой просьбе было столько привычки к тому, что её выполняют, что разница стиралась.

Я сидел на кровати и тупо смотрел на него, потому что мозг не успел обработать новость: я понимаю этот язык. Шок, вязкий и тяжёлый, залил сознание, и несколько секунд я просто молчал, пытаясь собрать мысли.

Потом назвался полным именем, Антип Иванович Тишков, и аграф чуть поморщился, как морщатся, услышав что-то неестественное.

— Длинные имена нам привычны, — сказал он. — Но в людских империях принято короче, и ты, думаю, быстро с этим столкнёшься. Прошу короткую версию.

— Антип.

Он повторил, пробуя на вкус:

— Антип. Или, может, Ан Тип?

— Пусть будет Ан Тип, для меня звучит узнаваемо.

Он коротко кивнул и представился:

— Рианор Морифинвэ Двенадцатый, принц дома Ночной Тени. Впрочем, можете обращаться ко мне проще — профессор. Это звание я заслужил по девяти направлениям.

Я невольно моргнул, пытаясь осмыслить услышанное.