С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов
Я доел всё до последнего кусочка, до последней капли, облизал ложку и сел на кровать, чувствуя, как тяжесть еды ложится на желудок, а веки становятся тяжелее. Впервые за месяц я поел как человек.
Ночью я лежал и считал светлые панели на потолке, а потом перестал, потому что под полом ровно и глухо загудело, и желудок на секунду провалился: корабль уходил в гиперпространство. Я подумал о дочери. Она бы сказала: «Пап, ты хоть что-нибудь ешь?», и от этой мысли стало одновременно тепло и невыносимо. Где-то там, на Земле, она уже, наверное, обзвонила всех, кого могла, и сидела над телефоном, который не отвечал, а я лежал здесь, сытый и никому не нужный, и ничем не мог ей ответить. Сон пришёл не сразу, но пришёл без снов, без холода и без белой пустоты: просто тёмная тёплая тишина, в которую я провалился и из которой выплыл только утром.
На следующее утро дверь открылась с мягким шипением, и вошли два дроида. Первый был маленький, белый, гладкий, медицинский, с аккуратными манипуляторами и мягкими движениями. Второй напоминал футуристического паука на шести ногах, с корпусом, утыканным портами и, насколько я мог разглядеть, оружейными стволами. Я решил, что один лечит, другой следит. Разделение труда, цивилизация, ничего личного.
Медик нёс чёрный матовый кейс размером с крупный портсигар. Внутри на бархатной подложке лежали четыре вещи. Первая была чем-то средним между часами и браслетом, необычной формы, без циферблата и стрелок, с едва заметной полоской вдоль внутренней поверхности. Вторая походила на слуховой аппарат или беспроводной наушник, какие носит молодёжь на Земле, только он не вставлялся в ухо, а крепился за ним. И ещё две белые горошины, плоские, с ноготь величиной, матовые.
Медик снял защитную плёнку с одной из них и приклеил мне на левое запястье, туда, где носят часы, а вторую закрепил за ухом. Охранник-паук стоял у двери, неподвижный, но я чувствовал на себе его сенсоры: не взгляд, у него не было глаз, а что-то, что фиксировало каждое моё движение, каждый вдох, каждое сокращение мышц. Я автоматически прикинул варианты: до двери четыре шага, паук между мной и выходом, ноги на шарнирах дают ему реакцию в доли секунды, а у меня за спиной только стена и больное колено. Вариантов не было, поэтому я сидел неподвижно.
Потом был завтрак, такой же вкусный, как вчера: мясо, овощи, гарнир, рубиновый напиток. Я ел и старался не думать о том, что горошины на запястье и за ухом делают прямо сейчас, пока я жую. Передают данные, впрыскивают что-то, сканируют. Что они делали, я не понимал, и чёрт их разберёт, этих аграфов вместе с их дроидами.
После завтрака меня отвели в медотсек. Мы шли по коридору, когда в боковой двери открылась створка, и дроид вёл навстречу пожилого человека в таком же оранжевом комбинезоне, того самого высокого сутулого старика с рынка. Секунду мы смотрели друг на друга, он коротко кивнул, и створка закрылась, а я пошёл дальше, чувствуя, что нас, судя по всему, развели по разным коридорам намеренно, а эта встреча была просто сбоем в чьём-то расписании.
Капсула была средней, как тогда на корабле работорговцев, только чище и новее. Я лёг, поднялся газ, и наступила темнота. Очнулся я, наверное, через полтора-два часа с лёгким, чуть ватным телом, как после долгого сна. Снова три укола в плечо по привычной схеме, затем обед, и долгое безделье до вечера. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как время течёт мимо, тягучее, как мёд. После месяца в клетке, где каждый день был набит до краёв разговорами, планами и тревогой, пустота казалась почти физически неприятной. Никто не приходил, никто не объяснял, никто не бил и не кричал, а ждали просто чего-то, чего я не знал. Я думал о Луке, оставшемся одном на станции, об Артёме и Кирилле, которые, возможно, уже сидели над чужими пультами, и о том, что за месяц стал зависеть от этих людей сильнее, чем сам предполагал. К вечеру я задремал.
Наутро я встал и сначала не понял, что изменилось. Только поставив ногу на пол и сделав шаг, я сообразил: колено молчало. То самое колено, которое после травмы в шестнадцать лет ныло по утрам, как старый барометр, вдруг ничего не говорило. Я согнул и разогнул ногу, подождал привычной тупой боли и не дождался. Мысль про инъекции и капсулу пришла сама, и я тут же отогнал её: слишком хорошо, чтобы быть правдой, а значит, цена этого впереди.
Дверь открылась, и вошли те же два дроида. Медик снял пластыри с запястья и из-за уха и провёл по обоим местам медицинским сканером, который чирикнул коротко и деловито, как принтер, закончивший задание. Горошин под пластырями не оказалось. Когда я осторожно прощупал кожу, на их месте под ней нашлись два крошечных уплотнения, будто под кожу ввели по зёрнышку риса, тёплые, едва ощутимые, от каждого по руке расходилось слабое покалывание. Горошины просочились внутрь и срослись с телом.
Следом вошёл аграф. Он коротко кивнул мне, не в знак приветствия, а словно говоря: сиди и не дёргайся. Медик достал из кейса браслет и надел мне на левое запястье, застёжка сомкнулась с тихим щелчком, и я почувствовал лёгкое тепло, которое пошло по коже вверх по руке, до локтя, и остановилось. Наушник медик закрепил за ухом, он не входил в слуховой канал, а висел на хряще, как клипса.
Потом эльф снял с шеи амулет на тонкой цепочке. Меня зацепила именно цепочка: тёмный металл странной плетёнки, звенья настолько мелкие, что казались цельными, и ни одного видимого замка. В центре висел кристалл, прозрачный, голубоватый, самый обычный на вид. Эльф вынул его из оправы и поднёс к браслету на моём запястье, и кристалл вошёл в гнездо мягко, как ключ в замок. Пустая оправа осталась у него на груди, и я поймал себя на мысли, что он отдал часть чего-то личного так просто, словно делал это не в первый раз.
Медик подкатился ближе, вытянул манипулятор и подключился к браслету, издав короткую трель. Я смотрел на них и пытался понять последовательность