С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Сердце ударило, замерло, ударило снова, слабее, и я лежал на полу собственной кухни и ждал следующего удара, как ждут шагов на лестнице, с которыми не может прийти никто. Он всё не приходил, пока тишина не стала плотнее льда, а последней мыслью было, что кто-то из детей войдёт в эту квартиру и найдёт на полу то, что от меня осталось.

Я всплыл из небытия с громким вдохом.

Меня трясло так, что зубы стучали, а мышцы живота и спины болезненно сокращались. Несколько секунд я не понимал, где нахожусь, потому что смерть ещё стояла перед глазами, и я пытался поднять руку, чтобы заслониться от холода. Рука ударилась о прозрачную поверхность, я дёрнулся и открыл глаза.

Надо мной была прозрачная крышка, за ней белый потолок, яркий свет и несколько тонких линий, уходивших в стену. Я лежал на жёсткой поверхности, по краям капсулы виднелись плотные уплотнения и небольшие датчики, а на внутренней стороне крышки блестел иней. Я попытался сесть, но тело не подчинилось сразу: мышцы дрожали, голова кружилась, а во рту пересохло так, что язык казался чужим. Воздух вошёл в грудь, но она отозвалась неприятным спазмом, и тут же по телу прошла короткая волна тошноты, знакомая по кораблю работорговцев. Под полом едва заметно загудело: корабль выходил из гипера.

Я был жив. Эта мысль оказалась настолько простой и важной, что несколько секунд я не мог думать ни о чём другом. Сердце билось быстро и неровно, пальцы болели, когда я попытался сжать их, ноги тоже отзывались тупой болью, но я чувствовал их, чувствовал тело, дыхание и собственное сердце.

Я потянулся к шее, и пальцы наткнулись на голую кожу и узкую полоску вдавленного следа. Ошейник сняли. Прохладный воздух коснулся места, где месяц висела чужая власть, и я не знал, радоваться этому или пугаться: слишком многое требовало объяснений, а получить их было не от кого. Колено отозвалось привычной тупой болью, и это почему-то успокоило, потому что хоть что-то в мире осталось прежним.

На панели у головы мерцали индикаторы, но никаких надписей на знакомом языке не было. Я не знал, действительно ли нас заморозили или использовали какую-то более сложную технологию, но иней на крышке и ощущения во сне подсказывали самое очевидное объяснение. Как именно это работало, я понять не пытался: было ли это воспоминание тела или игра мозга, сейчас значения не имело.

Я снова попробовал пошевелиться, и на этот раз получилось поднять руку и коснуться крышки. Пальцы дрожали, и движение было неловким, но они слушались. Только теперь я различил в комнате другие звуки: кашель, тяжёлое дыхание, приглушённые стоны. В соседних капсулах лежали остальные. Михаил Сергеевич уже открыл глаза и пытался приподняться, но несколько раз соскользнул обратно. Его лицо было бледным, волосы растрепались, а очки лежали где-то у плеча. Он нащупал их, надел и некоторое время сидел, опустив голову, тяжело дыша. Рядом зашевелилась Елена Дмитриевна, а дальше по ряду виднелись ещё капсулы, где старики лежали неподвижно, и только по тому, как едва заметно вздымалась грудь у одного из них, можно было понять, что он жив.

Когда Михаил Сергеевич наконец посмотрел на меня, я увидел в его глазах не привычное профессиональное любопытство, а растерянность человека, который пережил нечто, для чего у него не было объяснения.

— Антип Иванович… — хрипло произнёс он. — Вы тоже…

Он не закончил, и я кивнул.

— Холод. Вы тоже чувствовали, как останавливается сердце?

Михаил Сергеевич медленно кивнул. Мы замолчали, и никто не пытался успокоить остальных словами о том, что всё закончилось, потому что мы ещё не знали, закончилось ли что-нибудь на самом деле.

Я опустился на край своей капсулы и обхватил себя руками. Дрожь постепенно ослабевала, но внутри всё ещё сохранялось ощущение холода, и не столько физического, сколько того, что осталось после пережитого. Больше всего меня пугало не то, что я испугался смерти, это было понятно. Страшнее оказалось другое: в какой-то момент я почти перестал сопротивляться, не потому что решил сдаться, а потому что тело и сознание больше не могли работать как прежде. Я сжал кулак, потом разжал, и пальцы отозвались болью, но слушались.

Иней на крышке капсулы уже начал таять, оставляя на прозрачной поверхности тонкие мутные следы, и я хотел задать Михаилу Сергеевичу ещё один вопрос, когда в коридоре за дверью послышались шаги. Они были лёгкими и ровными, почти беззвучными, и от каждого из них в воздухе чуть отчётливее становился тот самый цветочный запах, который я заметил ещё в трюме. Мы одновременно повернули головы, и все в комнате, кто мог двигаться, замерли.

Дверь плавно разошлась.

Сначала я увидел ноги вошедшего: длинные, непривычно тонкие, обутые в мягкие высокие сапоги. Затем узкое тело, стройное и подтянутое, руки с длинными пальцами и светлую одежду, плотно облегавшую фигуру. Существо остановилось у входа, и в том, как оно держалось, чувствовалась абсолютная уверенность: он двигался так, как двигаются хищники, которым не нужно торопиться, потому что добыча уже никуда не денется.

Я поднял взгляд. Лицо было узким, вытянутым, с очень светлой кожей и необыкновенно красивым, настолько правильным, что в нём не за что было зацепиться. Уши длинные, заострённые, заметно выступали по бокам головы, большие тёмные глаза казались почти чёрными, а светлые волосы были собраны назад и падали по спине. Я смотрел на него глазами инженера, пытаясь найти хоть что-то знакомое в пропорциях, в длине конечностей, в движениях, и находил только ощущение хорошо рассчитанной конструкции, где нет ни одного лишнего грамма.

Он что-то произнёс. Фраза была мелодичной и плавной, с переливами, похожими на музыку, и я не понял из неё ни слова. Я обернулся к решётке, по привычке ища глазами Луку, и вспомнил, что он остался на станции и теперь вокруг нет ни одного человека, который мог бы перевести.

В голове всплывали образы, которые я прежде считал исключительно выдумкой: книжные иллюстрации, старые фильмы, сказки, которые когда-то читали детям перед сном. Мозг цеплялся за единственное подходящее слово, хотя я понимал, насколько нелепо оно звучит в этой ситуации.

— Да ну на хрен… — вырвалось у меня.

Существо чуть повернуло голову, а я сглотнул, не отводя взгляда.

— Эльф, — выдохнул я.

Аграф. Так называлась его раса, как я узнал позже, а в ту минуту он был для меня эльфом: таким, каким его рисуют