С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Он был высок, и я ожидал, что он будет смотреть на меня сверху вниз, но эльф присел на капсулу возле моей капсулы, и наши глаза оказались на одном уровне. От этого прямого, ровного взгляда было не легче, а тяжелее, потому что он не возвышался телом, он возвышался чем-то другим: осанкой, спокойствием, выражением лица, которое я воспринимал как уверенность. Возможно, ошибался, но первое впечатление было именно таким.

Лицо у него было тонкое, с чёткими скулами и глазами, которые казались слишком большими, слишком глубокими и слишком старыми для этой молодой внешности. Кожа, не белая, а светлая, отливала перламутром, как внутренняя сторона раковины, а двигался он так, как течёт вода, неторопливо и беззвучно, всегда находя нужное направление. Узнал я его по голосу: тот самый низкий, убаюкивающий баритон, который я слышал на рынке у решётки. Без маски он звучал мягче и естественнее, как у человека, который разговаривает с ребёнком не из снисхождения, а потому что иначе не умеет, а капюшон, как выяснилось, прятал не уродство и не страшную тайну, а скорее привычку или статус.

— Эльфар айна? — спросил он, и в этом вопросе слышалось что-то вроде надежды, как будто он ждал конкретного ответа.

Я помотал головой и сказал по-русски:

— Я к сожалению, не знаю вашего языка.

Он повторил вопрос медленнее и чётче, будто пробуя разные ключи к одному замку, и я снова ответил по-русски. В его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, короткое, как тень от облака. Он выпрямился, повернулся к остальным и заговорил уже на другом языке, на общем, судя по тому, как закивали несколько стариков, которым он, видимо, был знаком из их миров.

Я начал воспринимать его речь на слух. Не понимать, слов я не разбирал, а скорее узнавать: ритм, интонации, отдельные созвучия. Лука много говорил на рынке и с покупателями, и за это время моя голова, как губка, впитала достаточно, чтобы чувствовать структуру чужого языка, даже когда смысл ускользал. А мы втроём, я, Михаил Сергеевич и Елена Дмитриевна, сидели с глупым видом, не понимая ни слова.

Потом в комнату вкатились дроиды. Маленькие, белые, аккуратные, как фарфоровые игрушки, только живые, они двигались быстро и точно, без единого лишнего жеста. Медицинские, это было понятно по тому, как они с нами обращались: деловито, без жестокости, но и без нежности, как ветеринары с животными на осмотре.

Один подлетел ко мне, склонил голову, и тонкий манипулятор выщипнул несколько волосков с макушки, коротко и без боли, но с неприятным ощущением, когда тебя трогают без разрешения. Второй поднёс к моим губам маленькую стерильную пробирку для слюны. Третий срезал микроскопический кусочек ногтя с мизинца, а потом короткий укол на подушечке пальца дал каплю крови в прозрачную ампулу. За этим последовали инъекции: три укола в плечо подряд, и каждый кусал, как комар, чуть жёг и проходил. Что это было, я не знал, а спросить было некого, потому что дроиды не разговаривали, а аграф уже отошёл к одному из стариков и что-то говорил ему.

Дальше нас развели. Дроиды увели каждого в свой отсек, и, пока мы шли по коридору, чистому, светлому, с мягкими стенами, гасящими звук, я успел увидеть только спину Михаила Сергеевича, исчезнувшую за поворотом. Меня привели в маленькую комнату: кровать, визор на стене, санузел за перегородкой, душ. Всё новое, стерильное, функциональное. Не камера и не люкс, а что-то посередине, как больничная палата, в которую поставили кровать из недорогого отеля.

Одежда осталась в трюме или была снята, пока мы лежали в капсулах, поэтому я стоял голым, пока дроид не принёс комбинезон, ярко-оранжевый, и на Земле я бы первым делом связал этот цвет с заключёнными, а не с рабами. Ткань была мягкой, но прочной, как медицинский чехол: не натрёт, но и не согреет. Застёжка шла спереди, без молнии, на магнитных защёлках.

Дверь закрылась тихо, мягко и окончательно, и я впервые за месяц остался один. Без чьего-то дыхания рядом, без шёпота в темноте, без тихого «как ты?», которое держало на плаву. Утром, в своей квартире, я считал одиночество невыносимым, а сейчас оно оказалось другим, потому что в нём не было даже ощущения дома. Тишина давила, как вода на глубине.

Я лёг. Кровать была удобной, с матрасом, который принимал форму тела, и от этой неожиданной человеческой удобности мне стало только хуже, потому что удобство в тюрьме не доброта.

Потом пришёл дроид с подносом, и на подносе была еда. Настоящая, не серые брикеты, не мутная жидкость и не раскладка, которую мы ели месяц, стиснув зубы. Мясо, тёмное, нарезанное тонкими ломтиками, с корочкой, как после гриля. Овощи, незнакомые, зелёные и желтоватые, нарезанные кубиками, с лёгким блеском, будто сбрызнутые маслом. Гарнир, не то каша, не то пюре, кремовое, с паром, от которого по каюте поплыл тёплый запах. И напиток в стакане, тёмно-рубиновый, как компот из вишни. Рядом лежали ложка и вилка из лёгкого светлого материала.

Я взял ломтик мяса, и руки у меня дрожали не от холода, а от голода, который я, оказывается, ощутил только сейчас. Мясо растаяло на языке, мягкое, чуть сладковатое, с дымным привкусом, как у мяса, которое коптили на фруктовых щепках. Не говядина, не свинина, не птица, что-то другое, но вкусное настолько, что у меня защипало в горле, и я понял, что это не от мяса, а от простого, животного счастья, которое приходит, когда тебе дают то, в чём ты так долго отказывал себе, что забыл, как это бывает.

Овощи хрустели, кисло-сладкие, с травяным оттенком, как если бы кто-то смешал болгарский перец с ревенём и добавил щепотку того, чему нет названия на Земле. Каждый хруст отдавался в челюсти тупой приятной вибрацией, и тело повторяло: спасибо, спасибо, спасибо, не за вкус, а за то, что ты снова ешь, что зубы снова встречают сопротивление чего-то, кроме безвкусного брикета.

Каша, или пюре, я так и не определил, была тёплой и плотной, с ореховым привкусом и едва уловимой солью. Она обволакивала язык, и по телу разливалось ленивое тепло, не имевшее ничего общего с тем арктическим холодом из трюма. Это тепло было другим, живым и человеческим, оно говорило: ты ешь, ты здесь, ты не снег.

Рубиновая жидкость пахла вишней, но резче и глубже, с ягодной ноткой, которой у вишни нет. Первый глоток, и я