С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Мы направлялись к причальному отсеку, но вскоре стало ясно, что путь туда окажется длиннее, чем я рассчитывал. Покупатель останавливался у других клеток. Сначала я решил, что ему нужно проверить какие-то документы или уточнить детали сделки, однако он каждый раз обращался к торговцу, просил карточки ФПИ и выбирал очередного пленника. Причём выбирал тех, на кого большинство посетителей, судя по всему, даже не смотрело.

Стариков.

Первым был сухой мужчина с дрожащими руками и родимым пятном на голой макушке. Вторая оказалась женщиной, почти полностью поседевшей, с глубокими морщинами и усталым взглядом, и когда её выводили из клетки, она оглянулась на меня и прошептала что-то, чего я не расслышал. Затем он выбрал высокого сутулого человека, который с трудом выпрямлял спину, и тяжёлого, обрюзгшего мужчину с одышкой, для которого каждый шаг был усилием. Один из тех, кого вывели следом, споткнулся у выхода, и стражник уже поднял руку, но покупатель едва заметно повернул голову, и рука опустилась.

За ними последовали другие. Каждый раз всё происходило одинаково: короткий разговор, карточка ФПИ, проверка данных, оплата, никаких долгих обсуждений, и купленных стариков выводили из загонов, после чего они присоединялись к нам.

Я начал считать. К тому моменту, когда мы добрались до причального отсека, за нами шли одиннадцать пожилых пленников, а вместе с нами набралось пятнадцать человек. Взглянув на них, я понял, что и сам стою в этой колонне: у меня сто девяносто восемь баллов, но по возрасту мне здесь самое место, рядом с теми, кого вчера отбраковал бы любой брокер.

Но количество было не единственной странностью. Покупатель всякий раз внимательно изучал одну и ту же часть карточки: он задерживался на строках с ИИР, иногда возвращался к ним и что-то уточнял у помощника. Возраст тоже явно имел значение, но сам по себе не объяснял его выбор, ведь некоторые из стариков выглядели почти беспомощными, а их карточки, судя по реакции покупателя, содержали сведения, которые делали их ценными.

Когда свита немного отдалилась и мы могли говорить негромко, Михаил Сергеевич наклонился ко мне.

— Вы заметили, что он смотрит на ИИР?

— Да. И выбирает только пожилых.

— Обычно возраст снижает стоимость человека, особенно если речь идёт о физическом труде. Здесь всё наоборот.

— Значит, им нужны не рабочие руки. Но зачем ему люди именно такого возраста, я пока не понимаю.

В его голосе звучало беспокойство. Михаил Сергеевич не пытался придумать объяснение ради того, чтобы заполнить тишину, и от этого его слова тревожили сильнее.

Причальный отсек оказался огромным. Вдоль нескольких уровней стояли корабли самых разных размеров: небольшие грузовые суда с массивными корпусами, вытянутые аппараты с узкими носами, тяжёлые машины с внешними грузовыми модулями. Над причалами двигались автоматические платформы, а вдоль стен тянулись транспортные направляющие. Наш покупатель не задерживался возле ближайших кораблей и вёл свиту к дальнему причалу.

Когда я увидел стоявший там аппарат, то невольно замедлил шаг. Это был не просто большой корабль, он напоминал гигантского ската: плоский широкий корпус плавно переходил в крылья, а изгибы поверхности были настолько цельными, что взгляд не сразу находил границы отдельных конструктивных элементов. Матовый тёмно-серый материал почти не отражал свет, лишь местами отдавая слабым металлическим блеском.

— Я не инженер, — тихо сказал Михаил Сергеевич, — но даже мне видно, что так не строят. Где швы? Где крепления?

— Нет ни одного, — ответил я. — И размах крыльев, наверное, около километра. Я пытался прикинуть по окружающим конструкциям, но, возможно, ошибаюсь.

Даже приблизительная оценка заставляла усомниться в собственном восприятии. На поверхности не было ни вмятин, ни следов ремонта, ни обычных для крупной техники потёртостей, а отсутствие привычных выступающих узлов и внешних коммуникаций делало попытки понять устройство корабля почти бессмысленными. Лука рассказывал нам о технологиях Содружества, но даже с учётом услышанного этот аппарат казался чем-то совершенно иного уровня. Зачем владельцу такой корабль, чтобы перевозить на нём рабов?

Я не успел обдумать это до конца, потому что нас повели по аппарели внутрь.

Трюм оказался просторным, чистым и неожиданно тихим. Вдоль стен тянулись гладкие панели, светильники давали мягкий рассеянный свет, а пол под ногами был чуть тёплым. Воздух пах не топливом, дезинфекцией и чужим потом, как на корабле работорговцев, где мы провели предыдущий месяц, а чем-то лёгким и цветочным. Стариков завели так же, как и нас, и мы встали возле стены. Члены свиты вышли последними, и шлюз закрылся почти бесшумно, без привычного лязга металла.

Я услышал тихий щелчок, потом ещё один, чуть дальше.

Сначала я почувствовал лёгкую тяжесть в голове, как после долгого рабочего дня, когда слишком долго смотришь в монитор и глаза уже не могут нормально сфокусироваться. Я моргнул, потёр переносицу и попытался вдохнуть поглубже, но не помогло. Контуры стен начали расплываться, светильники вытянулись в мутные полосы, а пол качнулся под ногами. Я сделал шаг к стене, собираясь опереться на неё, но не рассчитал расстояние и ударился плечом. В ушах появился глухой шум, мышцы перестали выполнять привычные команды, и колени подогнулись.

Последним осмысленным ощущением стала чужая рука, скользнувшая по моему плечу, когда я падал.

Потом сознание погасло.

Сначала пришёл холод. Он не нападал, а просачивался, как вода в трюм, и в ту минуту, когда я решил, что это всего лишь сквозняк, кожа уже горела от мороза.

Я стоял на своей кухне, и она была вся белая. На столешнице, на плите, на кружке с недопитым кофе лежал плотный иней, а по стёклам окон полз узор, похожий на трещины, которые расходились всё шире. Рисунки на холодильнике, те самые, что дети когда-то рисовали, хрустнули от моего дыхания и рассыпались ледяной крошкой. Телефон на столе мигнул в последний раз и погас, и в наступившей темноте я понял, что никто не позвонит.

Я попытался дойти до двери, но ноги не двигались. Пальцы покрылись белым, потом синим, потом стали чужими, как перчатки, надетые на кого-то другого. Зубы стучали, каждый вдох резал горло ледяной проволокой, а на ресницах намерзали слёзы, склеивая веки. Я кричал, но звук не выходил, застывая во рту, и квартира слушала моё молчание так же, как слушала его годами.

Потом дрожь начала стихать, и это было страшнее самой боли: тело перестало бороться, и вместе с ним уходило желание бороться самому. Мысли путались, ледяная тяжесть расползалась по груди, и я ясно понимал,