Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский

Семка с Даней так и держали молодого джигита, впечатав того в борт телеги. Я отступил на полшага, давая будочникам подойти. Один тут же вывернул горцу руку, другой рванул кушак и стянул ему запястья за спиной. Тот зашипел, задергался, попробовал вырваться, но после пары добрых тычков дубинкой по ребрам пыл у него заметно убавился.

Гришата с Васяткой в это время навалились на одного из пьяных дебоширов. Тот, согнувшийся после моего удара, еще не оправился полностью, пытался материться и махать руками, но Ленька сзади дернул его за ворот и быстро угомонил. Руки ему тоже крепко связали за спиной.

Второго подхватил будочник за локоть. Квартальный сам ткнул его кулаком в грудь, а я, не мудрствуя, поддал коленом по бедру, чтобы опору потерял.

Через несколько мгновений вся троица уже была скручена.

И только тогда я впервые почувствовал, что самый острый момент, похоже, миновал.

Пока будочники вязали буянов, я успел оглянуться на наш ряд. Татьяна Дмитриевна не растерялась. Увидев, что беда вроде бы отхлынула, она уже поднимала опрокинутый ящик и приводила товар в порядок. Слава Богу, почти все уцелело. Встретившись со мной взглядом, разглядев при этом, что твориться вокруг, Тетерева коротко кивнула.

Ярмарка еще шумела, конечно, но уже совсем не так, как несколько минут до этого. Кто-то, ругаясь, подбирал с земли товар. Кто-то искал потерянную шапку. Кто-то матерился просто потому, что досталось ему в общем-то напрасно. Но главное, общий уровень агрессивности толпы понемногу падал.

А вот того самого воришки, из-за которого все и началось, и след простыл. Юркий, видно, паршивец оказался. Пока тут люди друг друга месили, он давно уже сделал ноги.

Торговец, что поймал этого преступника за руку, метался у разворошенного лотка, злой, как черт. Он что-то выкрикивал своему молодому родичу, уже стоявшему со связанными руками рядом с будочниками. Было видно, что доводить дело до такой драки он совсем не хотел. А этот горячий дурень просто невовремя выскочил из-за спины старшего. В общем-то защищал от пьянчуг пожилого родича, я его понимаю. Однако во всем надо знать меру, а джигит со своей защитой явно перестарался. Особенно когда полез махать кинжалом, будто всех вокруг убивать собрался.

Пьяная же парочка похоже влезла вообще не в свое дело. Увидели, как горец трясет за грудки какого-то щуплого парня, и решили, что настал их звездный час спасать «своего». За правду, видите ли, встать решили, не удосужившись разобраться, где та правда. Скорее просто кулаки почесать захотели да погорланить. Может и старая обида на черкесов в них сидела. А может статься, что это обычная пьяная дурь.

Ну а дальше толпа сделала то, что умеет лучше всего. Подхватила удобный лозунг и понеслась, не разбирая ни причин, ни смысла.

Стоило людям понять, что никакой резни тут не было, что вся замятня выросла из-за воришки, а самых ретивых уже поволокли в полицию, как охотников буянить резко поубавилось.

И только начал я выдыхать, выпрямился, размял ушибленное плечо и уже подумал, что пронесло, как на другом конце ярмарки снова какой-то умник начал очередной концерт.

— Черкесов выгораживают! — заорал кто-то так звонко, что даже поверх общего гула было слышно отчетливо. — Городовым заплатили! Наших вяжут, а черкесов выпускают! Продажные опричники!

Я тут же повернул голову на голос. Сразу понял: либо там какой-то ушибленный пьяница орет, либо работает провокатор, причем довольно умелый. Вторую волну пытался поднять, и уже не только против черкесов, но и против полиции.

И у него это, кажись, это начинало получаться.

Я увидел, как на том краю площади народ опять начал разворачиваться. Стало ясно: минута-другая, и все пойдет по новому кругу. Только теперь уже, возможно, с нападением на городовых и настоящей кровью.

Мне сразу стало не по себе. Нужен был другой ход, быстрый и действенный.

Я огляделся, и идея пришла сама.

У соседней лавки валялся опрокинутый фонарь. Стекло у него лопнуло, масло растеклось и загорелось. Так бы оно и выгорело на голой земле, но рядом, как на грех, валялась мятая рогожа. Видимо, она оказалась мокрой и потому не загоралась, а только дымилась. Однако в любой момент огонь мог перекинуться дальше — на рассыпанную далее солому.

Я ткнул пальцем в сторону в общем-то пока незначительного задымления и заорал во всю глотку:

— Пожар! Солома занялась!

Ленька сообразил первым.

— Назад, дурачье! — гаркнул он так, что ближайшие обыватели шарахнулись.

— У кого порох в лавке, убирай! Живо! Сейчас рванет! — подхватил Гришата.

Вот тут народ дрогнул уже по-настоящему.

Это была ложь, конечно. Но не совсем из пустого места. Солома и правда могла полыхнуть в любой момент, мы просто нарочно преувеличили угрозу, чтобы сбить толпу с прежней волны. Мои парни игру подхватили здорово. Сразу начали накручивать окружающих, и в нескольких местах раздался бабий визг.

Я прекрасно понимал, что мы с моими башибузуками можем сейчас устроить не пожар, а новую давку. Бабы кинутся врозь, купцы начнут спасать добро, кого-то могут затоптать, и все завертится заново.

Но другого быстрого способа переключить людей с черкесов и городовых на общую опасность я в тот миг не видел. Народ начал ругаться, особо те, кто рисковал в пожаре товар потерять.

Старики тут же насели на горлопанов:

— Совсем срама не стало…

— На торгу, при бабах, при детях…

— Поганцы, добро людское чуть не пожгли, а еще глотки дерут…

Когда наш потешный «пожар» общими усилиями был потушен, я попробовал поискать провокатора, из-за которого и пришлось весь этот спектакль разыгрывать.

— Гляньте, братцы, кто орал, — сказал я своим. — На том конце, где народ на черкесов да городовых опять натравить хотели, узнать бы кто там умный такой выискался.

Мы разошлись в разные стороны, стараясь не терять друг друга из виду. Быстрый опрос показал, что кричал молодой и щуплый парень. В порванной одежонке, с разбитой рожей и свежей ссадиной через всю щеку.

Под это описание отлично подходил тот самый воришка, с которого все и закрутилось.

Со своей битой мордой он действительно мог сойти за невинно пострадавшего. Вот люди и поверили ему. Особенно те, кто видел не всю замятню, а только ее часть.

Странно было другое. После того как он вырвался, то по уму должен был исчезнуть и радоваться жизни где-нибудь на своей малине. А он, наоборот, остался и принялся раскачивать народ на непотребства дальше.

Вывод напрашивался неприятный, но простой. Похоже,