Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский

— Да-да, про Кузьку я много могу рассказать, там такое… — тут же включился тот на полном серьезе.

— Погоди, шельмец. Обожди малость.

За столом опять прыснули.

— Ну, Гриша! — возмутилась Машка.

— А нечего, — буркнул дед. — Две седмицы она не шалила. А кто давеча петуха известкой измазал?

— Дык это маскировка такая. Вона, деда, ты погляди, он среди белых курочек как выделяется. А я слыхала намедни, как Васятка сказывал, что их Яков Михалыч маскироваться учит. Ну я и подумала: чего это наш Петька по двору незамаскированный шастает?

Тут уж грохнули все. Я даже перо от бумаги убрал, чтобы кляксы не посадить.

— Напишу, что Машенька тебя в макушку целует, помнит и ждет. Этого тебе хватит?

— И что я уже большая выросла, скоро мамку обгоню. И тебя, деда, наверное, тоже, — пожала она плечами. — Ты уж на то не серчай, не виноватая я.

— Ох, Маша-маша…

Она надулась, но спорить больше не стала.

Потом пошли мои башибузуки.

— Напиши, Гриша, что времени зря не теряем, — попросил Сема. — Учимся, как велено. И за науку его благодарим. Пущай побольше о службе пишет, нам это шибко интересно.

Данила тут же влез:

— И что, коли вернется, то мы уже не сопляками какими будем. Даже на шашках в полную силу с ним сойтись сможем, тренируемся каждый день.

— Хорошо, — улыбнулся я.

Васятка хотел непременно передать про успехи на полосе препятствий, про стрельбу, про то, как Данила в последний раз почти всех обошел. Гришата тянул свое: надо, мол, спросить, много ли на службе настоящих тревог бывает. Ленька сперва мялся, а потом тоже вставил пару строк.

В итоге я все это свел вместе, от всего отряда. Аслану такое приятно будет прочитать.

Еще Ванька коротко поведал про Кузьку, Дашка попросила, чтобы возвращался живой, невредимый и писал почаще.

— Вот, — сказал я, подняв голову. — Вроде складно выходит.

Ванька помялся рядом, а потом выдал:

— Гриша, а от меня добавь? Чтоб он мне кинжал привез с войны, маленький, но чтоб обязательно настоящий был.

— Вот я тебе сейчас привезу. Хворостиной по жопе, настоящей, — буркнул дед.

— Не надо тогда писать, — тут же пошел на попятную маленький проныра. — Обойдусь, Гриша. Как есть обойдусь.

И за столом опять поднялся смех.

Когда все наконец выговорились, я перечитал письмо вслух уже начисто. Вышло складно. А главное, тепло и по-нашему. Каждый сказал, что хотел, никого не обошли.

— Добре, — сказал дед, дослушав до конца. — Вот это уже письмо, а не бабий треп.

— Чего это треп сразу, — шепнула Машка, но так, чтобы слышал только я.

Я отложил перо и посыпал строчки песком, чтобы чернила быстрее схватились.

Потихоньку стол начал пустеть. Парней я отправил на тренировку без меня. Ванька утащил Машку глядеть на Кузьку. Даша ушла обратно к тесту. Дед сел в свое кресло возле бани и прикрыл глаза.

Со мной осталась одна Аленка.

Посидела молча, потом тихо спросила:

— А можно… еще пару слов?

— Конечно. Я и сам хотел предложить.

Она глядела чуть в сторону.

— Я сперва думала, чтобы ты дописал… что все у меня добре. Что… ну… — щеки у нее снова порозовели, — срок идет, и живот, может, скоро уже видно станет. Чтобы муж мой любимый не тревожился. И чтобы, коли Бог даст, к январю поспел домой хоть ненадолго.

Я покрутил перо в пальцах и помолчал.

— Не надо.

Она вскинула на меня глаза, и в них даже обида мелькнула.

— Почему?

— Потому что бумага штука ненадежная. Сегодня письмо у Аслана, а завтра у писаря или еще у кого. Сам он, может, по складам прочтет, а может, попросит кого. А нам зачем, чтобы про такое чужие люди языками чесали? Пущай до поры тайна останется в нашем доме. Аслан и так все поймет.

Аленка задумалась.

— А ведь верно, — сказала очень тихо. — Я про то и не подумала.

— Вот и я про то же. Тут не тайна великая и не государственный секрет. Просто дело семейное. И всем вокруг про него знать незачем.

Она грустно улыбнулась.

— Значит, не писать?

— Не писать. Я только оставлю, что ты здорова и все у тебя хорошо, и чтобы он не тужил шибко. Этого довольно, он поймет.

Она кивнула и едва заметно коснулась ладонью живота.

— Ну и добре. Пусть лучше живой воротится. А там уж и сам все увидит.

— Вот это правильно.

Я добавил в письмо еще пару строк от нее, перечитал вслух. Она кивнула.

— Спасибо тебе, Гриша.

— Брось, Аленушка, чай не чужие мы друг другу с тобой.

Она ушла в дом, а я посидел еще немного один. Наверное в письме я ошибок наделал, все-таки орфография сейчас не та, к которой я привык, хотя за последний год и начал к ней привыкать мал-помалу, но уж переписывать у писаря не хочу, авось и так поймут, а сам буду подтягивать знания свои. Потрогал самовар, тот все еще держал жар, плеснул себе чаю и взял последний кусок круглика с капустой. Видать, мне и оставили, а я сразу не приметил.

И тут меня словно торкнуло.

Я поднял глаза на деда, задремавшего в своем кресле. На Машку с Ванькой, что крутились возле Кузьки. На Аленку на крыльце. Оглядел весь наш двор.

И до того мне захотелось вот эту картину удержать в памяти, что прямо спасу не было.

Вот именно так, как есть. Деда в кресле. Аленку у самовара, Машку с нею рядом, растрепанную. Моих башибузуков за спиной, чтобы стояли важные, как взрослые, и изо всех сил прятали свои улыбки. Потом эти снимки можно было бы Аслану отправить. Пусть поглядит на своих. И нам дома в рамки повесить.

Чтобы не только лишь в памяти.

Память штука паскудная. Сегодня она каждую мелочь запоминает, до каждой складки на Аленкином переднике, до каждой морщинки на лбу деда. А пройдет год или два, и время ее размоет. Я это еще в прошлой жизни понял. Пока люди рядом, кажется, успеешь, поговоришь, насмотришься еще. А потом раз, а и нет близких рядом. Может просто далеко, а может уже и на погосте. Всяко бывает, жизнь уж так устроена.