Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский
Машка первой завизжала на весь двор:
— От Аслана? От Аслана письмо?
И понеслась.
Тут же выскочила Аленка, вытирая руки о передник. Следом нарисовалась Дашка Дежнева, стряхивая с ладоней муку. Видать, тесто месили. Подтянулся и дед, оглядел всех важно, пряча улыбку в седых усах.
И этого было мало. С улицы раздался топот, и в ворота ввалились мои башибузуки в полном составе. Явились за командиром, то есть за мной, чтобы я, не дай Бог, про утреннюю тренировку не забыл. Увидели оживление на дворе и встали столбами.
— Чего встали, хлопцы, заходьте, — сказал я. — Тут вона, — потряс письмом, — весть пришла. Так что занятия малость подвинем.
— Это что же такое случилось? — тут же встрял Васятка, хотя по роже его и без слов видно, что и сам уже все понял.
— Письмо от Аслана пришло, — не выдержала Машка и выпалила за меня. — Понимать надо, — важно подняла она палец к небу.
Ванька вынырнул вообще не пойми откуда. Парни мои про тренировку тут же забыли, только глазами заблестели в ожидании новостей.
— Ну чего вы все вылупились, — пробурчал дед. — Сейчас Гришка прочитает, и все узнаете. А пока не стойте, как пни. Вона, самовар ставьте.
Братцы Дежневы сразу рванули исполнять.
— Алена, неси чего там настряпали, — добавил дед. — Заодно и позавтракаем.
Уселись под навесом у стряпки. Деду Васятка притащил любимое кресло. Машка тут же притерлась ко мне. Я покрутил письмо в руках и понял, что для моих теперь это новость наипервейшей важности.
— Ну? — сказал дед. — Томить долго будешь? Али сперва сам начитаешься, а уж потом нам?
— Сейчас, деда.
Машка захихикала. Я аккуратно разломил печать, развернул лист, кашлянул, глянул на притихшую Аленку и начал читать вслух:
'Любезному брату моему Григорию Матвеевичу Прохорову, супруге моей Алене Матвеевне, дедушке Игнату Ерофеевичу и всему честному дому Прохоровых с поклоном и пожеланием доброго здравия.
Первым долгом уведомляю, что я, по милости Божией, до места службы добрался благополучно и поныне пребываю цел и без всякого телесного повреждения, чего и вам от всего сердца желаю'
Тут Данила не выдержал и фыркнул:
— Это он сам, что ль, так завернул? Наш Сашка? Во могет.
Я опустил лист и посмотрел на него.
— Не сам. Надиктовал, а писал, видать, писарь ихний.
— То-то я и думаю, — оживился Васятка. — А то будто не Аслан наш, а прямо… мудрено больно.
— Написанное слово, Васятка, всегда по-другому выходит. Писарь, видать, слишком грамотный попался, для стройности и от себя чутка подправил. Слушайте дальше, не перебивайте.
Все снова притихли, а я продолжил:
«Особливо же прошу известить меня о здравии супруги моей Алены Матвеевны, не приключилось ли в ее состоянии какой перемены супротив прежнего, не томят ли ее по утрам слабости, хорошо ли она кушает и не требуется ли ей ныне больше покоя, чем прежде бывало. О сем прошу написать мне без утайки, потому как мыслями я о доме пребываю ежедневно».
На этих словах Аленка потупилась и стала теребить край передника. Я это заметил краем глаза и только едва улыбнулся. Остальные, судя по лицам, не поняли ровным счетом ничего.
— А чего это он выпытывает, как мама кушает? Нормально кушает, я видала, — шепотом буркнула Машка.
— Потому что беспокоится о маме твоей, — тихо сказал я. — Слушай дальше и не тарахти.
Перевернул лист и продолжил:
«О том же, когда домой меня ждать, пока сказать определенно не могу. Разговоры у нас ходят разные. Сказывают, что к зиме может быть прислана смена, и тогда некоторых отпустят по домам. Но надолго ли, того никто не ведает. Может выйти короткая побывка, а может и на целый год, ежели начальство наше так рассудит. Всякому приезду в родные места я был бы рад сердечно, ибо по дому и по вам уже скучаю сильно, но в службе казачьей, сами знаете, случается по-разному».
— Это верно, — негромко проговорил дед. — Тут уж как начальство рассудит.
Я кивнул и продолжил дальше:
«Еще уведомляю, что понемногу начал учиться грамоте, дабы впредь не всякое письмо надиктовывать писарю, а самому писать. Пока выходит худо и медленно. Буквы знаю, уже некоторые слова умею сам писать. Однако рука еще не слушается полностью, а свободного времени у нас немного. А пока приходится писаря просить».
Я остановился на секунду и многозначительно глянул на Данилу — дескать, видишь, я ж говорил, что писарь сам со слов Аслана в изящной словесности изгалялся.
'Жизнь наша идет по служебному порядку. Подъем бывает еще до рассвета, когда и небо толком не посерело. Сперва подымают дежурных и тех, кому в утренний разъезд. Следом меняются ночные посты и секреты. Потом урядник смотрит, все ли вернулись, выведывает нет ли дурных вестей, не приметили ли чего в ночи.
После того коней своих обихаживаем. Надо напоить, ноги осмотреть, не набилась ли где грязь, не сбилась ли подкова, в порядке ли подпруга и вся сбруя. Потом оружие в порядок приводим, чистим. Тут без этого нельзя, потому как пыль и сырость железо не щадят, надо следить.
Далее урядник командует, кому на пост, кому в караул, кому в дозор, а кому и с пакетом ехать или курьера провожать. Чаще всего разъезды у нас по дорогам, по тропам, по бродам и по таким местам, где чужой человек проскочить может. За всеми дорогами здесь смотреть надо особо крепко.
К обеду, если все спокойно, дают передышку и харч. Пища простая, как и везде на службе: хлеб, каша, мясо, коли есть, чай. На удаленном посту и того мудрить не станут: что подвезли да сами в котле сварили, то и лопай. Я на это не жалуюсь. После домашнего, конечно, послабше будет, но и голодным не бываю, так что вы о том не тревожьтесь.
После полудня у нас либо ученье, либо служебная рутина. Конная выучка, стрельба, тревожный сбор, караульные инструкции. А иной раз и вовсе не до ученья, потому как работ хватает при самом укреплении или на посту. То навес поправить, то коновязь, то ворота, то заграждение, то дорогу подлатать, то крышу над казармой подновить. По хозяйству службы всегда много, без дела не сидим.
К вечеру бывает второй развод