Казачонок 1861. Том 7 - Сергей Насоновский

Потом был путь до кладбища. Гроб снова несли на руках. Женщины шли следом.

Авдотья сперва держалась, шла, уткнув глаза в землю. А потом будто что-то внутри у нее оборвалось, и она завыла протяжно, на всю улицу. Ее причитания тут же подхватили другие.

И никто их не одергивал.

Я это отметил сразу. В моей прошлой жизни непременно нашелся бы умник, что стал бы морщиться от таких эмоций. А здесь никто и слова не сказал. Так и должно быть. Горе не прятали, а выпускали наружу.

Казаки, понятно, не голосили. Но и каменных лиц я ни у кого не видел. Проня Бурсак шел насупившись. Мирон украдкой вытер глаза. Сидор шагал, глядя под ноги. Даже дед Игнат, казалось, слезу смахнул. У нас всплакнуть по товарищу постыдным не считалось. Стыдно было забыть его или не проводить как обычаем заведено.

Кладбище стояло за станицей, на небольшой возвышенности. Могилу выкопали глубокую, хоть земля после бури и не до конца просохла. Рядом лежал свежий дубовый крест, крепко сработанный.

Когда гроб поставили у края, женщины опять заголосили. Авдотья уже, кажется, не видела никого, кроме мужа. Татьяна Дмитриевна и Аленка держали ее под руки.

И тут, перед самым опусканием, дед тронул меня за локоть.

— Не стой столбом, Гриша. О покойнике доброе слово сказать надобно. Душа его сейчас нас слышит.

Сказал и сам шагнул вперед первым.

— Терентий Кошелев, — проговорил он глухо, но так, что все услышали. — Был казак справный, служил честно. Хозяйство держал крепкое, все как положено. Коли до дела доходило, не трусил. Царствие ему Небесное.

Следом Проня, неожиданно смутившись, хрипло добавил:

— И сосед он был добрый. Не жадный. Ежели попросишь чего, никогда не отворачивался. Земля тебе пухом, Терентий.

Потом и другие станичники говорили. Кто вспоминал, как он службу нес. Кто поминал, чем тот ему в жизни помог. Говорили просто и честно. По-нашему. Перед Богом, перед людьми и перед самим собой. И я сказал доброе слово о нашем соседе.

Когда гроб опустили, отец Василий прочитал последнюю молитву.

Петьке дали горсть земли. Он бросил ее в могилу, и комок глухо стукнул по крышке. Малец вздрогнул, но не заплакал. Потом казаки взялись за лопаты. Земля застучала чаще, тяжелее. Авдотья отвернулась и уткнулась лбом Аленке в плечо.

С кладбища народ расходился медленно. На поминальный обед шли родня, соседи да самые близкие. Народу все равно набралось немало.

Столы накрыли у Кошелевых. В тесной горнице, в сенях и даже под навесом. Еда была простая: кутья, лапша, каша, хлеб, пироги. Никто не шумел, не чокался, не кричал.

Место Терентия за столом оставили пустым. Туда никто не сел. Перед тем местом стояла отдельная миска, лежала ложка, налитая чарка, накрытая ломтем хлеба.

За столом говорили вполголоса.

Авдотья обернулась к Татьяне Дмитриевне:

— На девятый день приходите… И на сороковой тоже… Я батюшке заранее скажу… Я часть вещей Терентия раздам… на помин души… Душе до сорокового дня тяжко…

— Придем, — тихо ответила Татьяна Дмитриевна. — Все сделаем. Не бойся, подсобим. Я тоже мужа не так давно потеряла. Знаю, что это такое.

— И Петьку одного не оставим, не переживайте, — вставил я. — Приглядим. И казак из него выйдет справный. Чтобы Терентий оттуда, — поднял я глаза к небу, — глядел и радовался за сына.

Она подняла на меня глаза и только кивнула, потом словно что-то вспомнила и перевела испуганный взгляд на отца Василия.

— Вот только он без исповеди ушел, батюшка, — сдавленно проговорила Авдотья и крепче прижала платок к губам. — Не успели… Не причастился Терентий… А ну как маяться теперь станет? А ну как домой потянется, к нам с Петькой? Господи, да за что же такая беда…

Я про такие страхи слыхал и раньше. У нас очень боялись, когда человек уходил не приготовившись по-христиански. Потому и убивалась она сейчас за душу Терентия.

Отец Василий поднял на нее глаза и ответил твердым, успокаивающим голосом.

— Полно, Авдотья. Не накликай на покойного худого. Был он человек крещеный, жил, по совести, трудился, семью держал, службу исправно нес. Господь и без наших страхов, да домыслов все видит.

Она всхлипнула и затрясла головой:

— Да как же не бояться-то, батюшка… Не успели ведь… Не по-людски вышло…

— Что можно, то и сделаем тепереча, — так же ровно сказал он. — Завтра ко мне придешь. Сорокоуст подам, панихиду отслужим, и на девятый день, и на сороковой помянем как должно. И тебя научу, какие молитвы читать эти сорок дней. Молись за него крепко, а не терзай себя попусту. Душе Терентия сейчас твоя молитва нужнее страха.

Авдотья закрыла лицо ладонью, вытирая слезу.

— Спаси Христос, батюшка, — еле выговорила она. — Я приду и все сделаю, как скажешь.

Разошлись уже под вечер. Домой я пришел выжатый, как лимон. Лег и сразу провалился в сон.

А утром меня разбудили не петухи и не дед. Мне на грудь с размаху плюхнулось что-то теплое, вертлявое и страшно довольное жизнью.

— Гриша! Гришка! Вставай же! Вставай скорей! Тебе плясать нынче надобно!

Я открыл один глаз и увидел Машку. Волосы торчат в разные стороны, глазищи блестят, а на лице такая улыбка, будто она клад нашла в огороде.

— Чего мне надобно? — хрипло спросил я.

— Плясать! — повторила она еще громче. — Тебе письмо пришло!

Я сел на постели и уставился на нее.

— С каких это пор у нас пляшут, коли письмо пришло?

Машка уже собралась объяснять, но из сеней хмыкнул дед.

— Иди давай, внучек. Тебя и вправду дожидаются. Просто малая от радости бесится. Коли добрая весть пришла, тут и сплясать не грех.

— Ага! — важно подтвердила Машка. — Я ж говорила.

Я натянул штаны, бешмет и, зевая, вышел во двор.

У ворот стоял конный почтовый курьер. В руках он держал припасенный специально для меня конверт.

— Григорию Матвеевичу Прохорову. Лично в руки, — протянул он мне конверт.

Бумага была плотная. Адрес выведен красиво, уверенной рукой. Видно, умелый писарь постарался: «Станица Волынская, Григорию Матвеевичу Прохорову». А ниже, корявым почерком приписка: «от Александра Сомова».

Ничего себе, вот и от нашего джигита вести поспели. Ай красавец Аслан, ай да Сашка Сомов. Я еще письмо развернуть