Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

раз ночью, и говорил о дорогах — какое ущелье пусто, где царские люди стали на ночь, куда повернут к утру. С гребней, где стоят посты Командования, видно и того, кто ищет, и того, кого ищут, — и видно раньше, чем они увидят друг друга. Черты между этим я не провожу. К нашему колодцу в те годы не спустился никто: наперсник лежал у отцовского изголовья и молчал, а слово шло мимо сгиба — к ефоду без цепочек.

В Новую, на сухой горе в Зифе, пришёл Ионафан. Почему это место зовут Новой, не знают и сами зифеи. Как он нашёл того, кого отец искал каждый день и не находил, Авиафар не знал: его позвали, когда они уже сидели вдвоём на камне у расщелины, — клясться будут при ефоде. Он надел ефод и стал против них, открыв ладони. Ионафан держал обе руки Давида в своих, будто грел, и говорил: не бойся, рука моего отца тебя не найдёт; царём над Израилем будешь ты, а я буду при тебе вторым, и отец это знает. Потом они положили перед Господом завет — тот же, что у вала, между домом Ионафана и домом Давида. Спрошено не было ничего. Авиафар сложил руки, когда они замолчали, и в ту ночь к краю стана не спустился никто.

Ионафан ушёл к себе домой. Авиафар смотрел ему вслед, пока того не закрыли камни, и сам не знал, зачем смотрит так долго. Давид вслед не смотрел: сидел, уронив руки на колени. Эту встречу я вдавил в малую табличку и положил при Ковчеге, поверх той, где записан их завет у вала. Так они и лежат, одна на другой. Сверху я ничего больше не клал.

Сын сказал: отец знает. Отец в те же дни принимал на холме зифеев. Они поднялись к нему из своей сухой земли, назвали место — Мессара, теснины, Новая, холм Эхела, что справа от Иессаимуна, — и звали царя сойти к ним: Давида они сами запрут ему в руки. В пустыне нет ворот, но слово было то же, что пришло ночью к воротам Кеилы. Отрок с копьём стоял рядом и запомнил, что ответил царь: благословенны вы у Господа — вы одни пожалели меня. Потом Саул велел им идти вперёд и высмотреть всё: где ступает его нога, в какие щели он уходит, — он хитёр; вернуться с верным словом, и тогда, если Давид есть на земле, царь выищет его во всех тысячах Иуды. Говорил он неровно, бросал и начинал снова. Жалости он ждал от своих вениамитян, а дождался от чужих.

Зифеи пошли впереди царя. Давид с людьми был тогда в пустыне Маан, справа от Иессаимуна, и к вечеру спустился к скале. Царь пошёл следом. Гора там одна, а сторон у неё две: Саул шёл одной, Давид — другой, и царские люди растягивались по гребню, чтобы концы сошлись за горой. Об этом мне рассказывали двое, должник и отрок с копьём, и оба говорили «по этой стороне горы» — каждый о своей. К закату кольцо почти сомкнулось: должник, по его словам, слышал, как на том склоне под чужими ногами осыпается щебень.

В этот час к Саулу прибежал вестник: иноплеменники напали на землю. Царь повернул и пошёл им навстречу, бросив погоню у самого края. Пастухи Маана зовут то место Скала Разделённая: гора развела царя и Давида, и они разошлись, не увидев друг друга.

Вестник был свой, низинный, мокрый от бега, в чёрном плаще из козьей шерсти — цвет плаща я нарочно спросил у отрока. Отрок и сам расспрашивал его тогда, у скалы. Подняли его ещё ночью — иноплеменники перешли межу только под утро, и дозоры увидели их тогда же, — и велели бежать к царю в Маан. Кто велел, он в темноте не разглядел; собаки во дворе, говорил он, не лаяли. Кто послал его так, чтобы он поспел к этому часу, я не знаю. С постов на гребнях низину видно раньше, чем из самой низины. Водил ли кто-нибудь иноплеменников на нашу землю в тот день или их только увидели раньше нас, — мне не сказали. Так писал дед о туче над Массифой, так пишу и я.

Давид той же ночью ушёл оттуда в теснины Енгадди, туда, где ручей падает со скалы в горячее ущелье. Там при дороге пастушьи загоны, а в скале над ними пещеры. Царь, отогнав иноплеменников, придёт туда за ним сам.

Царь дважды был у Давида в руке и дважды ушёл живым. Оба раза я кладу на одну глину нарочно. Положи их порознь — и через поколение у колодцев скажут, что это один случай, рассказанный на два голоса, и один голос выбросят. Случаев было два.

Енгадди — ручей, который срывается со скалы к Солёному морю, и узкая полоса зелени вдоль него. Кругом камень, весь в трещинах, как пересохшая глина на дне чана; в трещине можно сидеть неделями, и снизу тебя не увидят. Там их зовут тесными местами. Над ручьём стоит отвесная стена, по которой, кроме коз, не ходит никто, — её так и зовут: Козьи скалы. Сюда Давид увёл своих после скалы Разделённой, и сюда же пришёл за ним Саул, едва отогнал иноплеменников, с тремя тысячами отборных из всего Израиля. Шли они по дороге над морем, и пастухи у загонов, завидев столько копий, угнали стада подальше от дороги. Три тысячи — много для погони за одним человеком и мало для такого камня: на каждого приходилось столько трещин, что к полудню в них переставали заглядывать.

Что было на дороге, я знаю от отрока, носившего за царём копьё, того, что ходил к нам с водоносами. Что было в темноте — от должника, из тех, кто ушёл от заимодавца к Давиду в Одоллам.

Над дорогой, выше каменных загонов, в склоне открывается пещера; в полдень пастухи загоняют туда овец от зноя. Полдень там такой, что камень обжигает ладонь и даже мухи прячутся в тень. Из пещеры тянет холодом и овечьим духом. У входа пол утоптан копытами, дальше ход сворачивает, и за поворотом начинается темнота, где овцы стоят, не видя друг друга. Царь отдал отроку копьё и вошёл туда один — по той нужде, по которой и царя оставляют одного. Отрок стал у входа, спиной к пещере, и смотрел на дорогу. Цепь