Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

— Понял, Зима, — сказал я. — Ты только учти, что дальше поля пойдут.

— Учи учёного! Я те места помню не хуже тебя! — буркнул Зимин. — Пока дорога будет тянуться через лес, едем быстро. Как начнутся поля — смотрим. Если надо, спрячем мотоцикл раньше.

Недвигин подошёл к нам перед самым выездом. Смирнов шёл рядом, но говорил только генерал.

— Ещё раз, сержант, главная задача разведки — не просто установить присутствие противника, а понять его диспозицию. Где пехота, где артиллерия, где бронетехника, как они используют деревню, мост и холм. И в какую сторону развернуты их позиции.

Последняя фраза заставила меня поднять на комдива глаза. Генерал не случайно сказал именно это. Он четко осознавал, что немецкий отряд стоит в Клённиках не для того, чтобы поймать нашу колонну. Когда они выдвигались в направлении Пинска, колонны даже существовало. Для них мы были случайностью. Их задача была гораздо шире: обеспечить фланг 3–й танковой дивизии при прорыве на Малориту.

Мы выехали с хутора под настороженными взглядами раненых, ясно понимавших, что от нашего возвращения зависело, будут ли они жить.

У поворота с «тропинки» на просёлок Платов и Седых уже закончили свою работу — следов от колес на земле не осталось. Седых сидел в коляске «Цюндаппа», замаскированного в кустах, пригнувшись к пулемету. Платов стоял чуть в стороне, держа дорогу под наблюдением.

— Ну, как тут у вас, Толя? — спросил Зимин сержанта.

— Ти — ши — на! — по слогам произнес Платов. — Никакого движения в обе стороны. А ты, я так понимаю, в разведку?

— Верно догадался! Всегда умён был! — подколол приятеля Зимин.

— Удачи, парни! — Платов махнул рукой, а Зимин ответил коротким кивком.

Первые километры проехали быстро. «Цюндапп» преодолевал рытвины гораздо жестче, чем броневик, сиденье коляски долбило меня по копчику. Зимин вёл уверенно, выбирая более твёрдые места, объезжая продавленные гусеницами глубокие колеи, заполненные жидко грязью, не лез в густую траву у обочины, где можно было наткнуться на корень.

Местность вокруг постепенно менялась. Появлялось всё больше полей. Сначала это были небольшие полосы овса, неровные, с бурьяном по межам и кустами на дальнем конце. Потом дорога вышла к пшеничному полю, раскинувшемуся почти до горизонта. Колосья только начали наливаться, равнина медленно колыхалась под ветром, как волны на зеленом море. Кое — где среди пшеницы алели маки — яркие, как капли крови на мундирном сукне. Я глядел на эти цветы и думал, что война особенно мерзка тем, что идёт не в пустыне, а среди такой красоты.

— Каждый раз смотрю и злюсь, — сказал Зимин, не отрывая глаз от дороги.

— Почему злишься? — спросил я, стараясь говорить громче, чтобы перекричать мотор.

— Было бы вокруг вонючее болото и гнилые пни… А тут поля, маки, берёзки… — покосившись на меня, ответил Зимин.

— Людей не видно, — сказал я.

— Вот это и злит больше всего, — сказал Зимин. — Будто их кто — то с картины стёр, а всё остальное оставил.

Вскоре дорога заметно улучшилась. Ямы и рытвины не исчезли совсем, но попадались реже, грунт стал плотнее, колёса уже не проваливались на каждом десятке метров, и «Цюндапп» мог бы пойти быстрее, но Зимин держал прежнюю скорость. Через полчаса впереди, за полями, из — за горизонта начал вырастать тот самый холм с домиками на вершине.

Клённики.

Зимин остановился ещё до того, как холм стал виден полностью.

— Всё, дальше пойдем пешком, — сказал сержант. — Видишь вон тот перелесок слева? Там спрячем мотоцикл.

Мы свернули на старую узкую колею, оставленную телегами, уходящую к перелеску вдоль межи. «Цюндапп» качнуло, коляска подпрыгнула на кочке, я ударился локтем о борт, самым «нервом», и зашипел от боли. Через сотню метров колея полностью пропала, под колесами шуршала высокая трава. Выбрав место между берёзами и кустами лещины, Зимин загнал машину поглубже и заглушил движок. Вряд ли в таком месте кто — нибудь обнаружил нашего «железного коня», однако мы всё равно забросали его ветками и травой, стараясь скрыть блеск металла, прямые линии и чёрные пятна резины.

— Пожалуй, хватит, — сказал Зимин, отступив на несколько шагов и прищурившись. — Если специально не искать, хрен увидишь. Кусты как кусты.

— Следы остались, — отметил я.

Зимин посмотрел на примятую траву, и поморщился.

— Надеюсь, у немцев не так много любознательных придурков, которые полезут в чистое поле и наткнутся на едва заметные колеи. Всё, Вовка, пошли.

Дальше мы двигались пешком. Сначала вдоль перелеска, потом краем поля. Здесь не было бурелома, земля была ровной, поэтому до деревни добрались быстро. Точку для наблюдения выбрали почти сразу — небольшая ложбинка выходила к ручью, и в месте их встречи всё заросло высокой травой и осокой.

Зимин подполз к краю ложбины, осторожно, чуть ли не по одной, раздвинул травинки, и выглянул. Я за ним. Отсюда открывался вид на мостик и нижнюю часть холма, но самой деревни видно не было.

У моста стояли немцы. Пехота. Всего несколько человек — двое у ближнего конца, двое у дальнего. Они вели себя довольно расслабленно — карабины висели на плече.

Мостик полностью изменился — у опорных столбов появились раскосы, сколоченные из свежих брусьев. Настил выглядел гораздо толще, чем я помнил — новые доски прибили поверх старых.

Я достал из футляра бинокль и приложил к глазам. Стали видны свежие следы от гусениц на досках настила,

— Мост укрепили, — сказал я, не отрываясь от окуляров. — И на нем остались следы тяжёлой техники. Значит, танки и артиллерийские тягачи уже за ним. Это не передний край. Это тыловой пост.

— Вот и я так думаю, — согласился Зимин. — Они нас не ждут. Иначе тут бы стояли пулемёты, или хотя бы одно орудие на прямой наводке. А здесь только пехота, прикрывающая переправу.

— Так они вообще про нашу колонну ничего знать не могли, когда сюда шли, — сказал я. — Их же направили фланг держать.

Я ещё раз внимательно осмотрел