Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

Глава 14

Мы отползли назад, потом спустились ниже, к ручью. До воды пришлось добираться довольно долго, хотя на глаз расстояние казалось маленьким. Каждый участок открытой местности требовал обхода, а каждый куст становился укрытием, до которого еще надо было добраться, не поднявшись выше травы. Зимин двигался первым, я за ним, бережно прижимая к груди чехол с драгоценным биноклем. Мы не разговаривали, только иногда сержант показывал рукой: ниже, правее, ждать, вперёд.

К ручью мы вышли ниже мостика, там, где берег делал небольшой изгиб и зарос ивами так густо, что вода была видна только в узких просветах. Ручей оставался таким, как я его запомнил: неширокий, метров пять, с песчаным дном, с прозрачной холодной водой, которая журчала, перекатываясь через коряги. Только теперь этот мирный звук уже не казался успокаивающим. Он был прикрытием. Вода шумела ровно настолько, чтобы скрадывать наши шаги, но не настолько, чтобы заглушить неосторожный всплеск.

Зимин первым спустился в воду, поморщился от холода и сразу присел под берегом.

— Твою ж мать, — сказал он очень тихо. — Холодненькая. Бодрит…

Мы двинулись вдоль берега, пригнувшись, то по воде, то по мокрой полосе у самой кромки, где ивняк скрывал головы и плечи. Вода сразу прихватила холодом ступни, потом ноги вроде онемели, и идти стало проще. Приходилось следить за каждым шагом: дно местами было твёрдым, но иногда под подошвой вдруг проваливалось, и тогда тело само пыталось выпрямиться, чтобы удержать равновесие. Этого нельзя было допускать. Стоило подняться выше берега, и с холма нас могли заметить. Поэтому мы шли медленно, сгорбившись и запинаясь, как два старика, которые зачем — то решили красться по ручью среди белого дня.

Над нами шумели ивы. Где — то совсем близко пела птица, не видя в нас ничего важного для своей птичьей жизни. В одном месте из — под берега выскочила лягушка, плюхнулась в воду почти у моего сапога, и я едва не выругался вслух. Зимин обернулся, показал зубы в беззвучной усмешке и пошёл дальше. От моста мы отдалились, перелесок постепенно закрывал нас от деревни, и только когда между нами и возможными наблюдателями оказались достаточно густые заросли, Зимин позволил себе остановиться и выпрямиться.

— Дальше можно идти быстрее, — сказал сержант.

— Сколько до рощи, как думаешь? — спросил я.

— Если память не врёт, еще километра полтора, — ответил Зимин. — Эта речушка полностью огибает холм.

— Память у тебя часто врёт? — усмехнулся я.

— Чаще, чем хотелось бы, — улыбнулся в ответ Зимин.

Мы прошли ещё метров триста или четыреста, хотя по ощущениям это были три километра. Русло ручья плавно изгибалось вокруг подножия холма, и местность постепенно менялась. С нашей стороны стало больше кустов, берег местами поднимался чуть выше, а впереди, за полосой ивняка и редких деревьев, темнела та самая роща.

Она тянулась поперёк дороги и одним краем спускалась к ручью, словно нарочно подставляя фланг для обхода.

Зимин вдруг остановился и поднял кулак. Я замер за его спиной, прижав бинокль к груди и стараясь дышать через нос, потому что после долгого движения в полусогнутом положении дыхание сбилось. Сержант медленно распрямился, повернул голову и едва заметно кивнул на берег.

— Здесь, — прошептал Зимин почти одними губами. — Узнаёшь?

Я осторожно посмотрел туда, куда он показывал, и не сразу понял, что именно должен узнать. Берег был как берег: трава, влажный песок, ветви ивы, стволы берёз выше по склону. Но тут я, наконец, опознал пологий выход из низины, этот удобный подъём, по которому тогда наша группа выбиралась из ручья в тыл немецкому заслону.

— Узнаю, — так же тихо ответил я. — Здесь мы наверх вылезали.

— Значит, я не ошибся, — сказал Зимин. — Хорошо. Давай дальше ползком. Голову не поднимать. И бинокль держи крепче. Если уронишь генеральскую игрушку, я тебя сам немцам сдам.

Мы осторожно выбрались из воды. Зимин нащупал рукой край берега, подтянулся, лёг грудью на траву и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь. Но ни выстрелов, ни криков на немецком, не прозвучало. И тогда сержант медленно пополз вверх по склону, прижимая голову к самой земле. Я выбрался следом, чувствуя, как ремень бинокля цепляется за пуговицы гимнастёрки, а автомат, несмотря на все старания, норовит уткнуться стволом в землю. Склон был длинный, но пологий, и ползти по нему оказалось довольно комфортно. Главным сейчас было, как и предупредил сержант, не высунуть голову над гребнем низины.

Зимин добрался до конца склона первым и бережно раздвинул траву двумя пальцами. Я пристроился рядом, обшаривая глазами рощу. Сразу стало понятно — мы угадали — немцы были здесь.

Зимин протянул руку.

— Бинокль, — сказал он едва слышно.

Я снял ремень с шеи, передал ему бинокль и пока он смотрел, попытался собрать полную картину. Между деревьями двигались люди в серо — зеленой форме и характерных касках. Много людей. Не двое и не трое, не часовые у одиночной машины, а несколько десятков. И это только те, кто был на виду. Можно было только догадываться, сколько солдат реально здесь укрылось — никак не меньше полноценной пехотной роты. Вдоль опушки рощи они вырыли траншеи, замаскировали их срезанными ветками и явно не собирались в скором времени бросать эти позиции.

Те пехотинцы, которых я видел, занимались обычной солдатской работой, что говорило о спокойной уверенности. Одни расширяли ячейки. Другие таскали ящики с боеприпасами. Третьи чистили оружие. Небольшая группа стояла вокруг офицера, и тот что — то показывал на карте, разложенной на капоте машины. Дыма от костров не было. Голоса до нас