О писателях-земляках - Мария Андреевна Чулкина
Такие обобщения, свойственные большинству повестей и рассказов М. Гроссмана, составляют своеобразие его творческой манеры. В связи с этим — еще одна особенность. Воспроизводя подлинные жизненные явления, автор всегда конкретен. Однако конкретность создается не многообразием предметных деталей, а смысловой точностью анализа, который ведет к выводам-обобщениям. Эти обобщения, открывающие или завершающие повествование, в большинстве своем представляют крылатые фразы-афоризмы («Живи влюблен», «Прощай или до свидания» и др.).
Рассказ «Случайная спутница» открывается афоризмом женщины: «Любовь — это только сказка или, может, мечта». И вся она — эта случайная спутница рассказчика и своего собеседника как бы вырастает из афоризмов, которыми она тщетно пытается прикрыть свое пустое сердце и высохшие чувства. Никогда не испытавшая радости истинной любви, женщина эта не верит в возможность ее существования. «…Любовь?.. Самое пылкое чувство — это всего-навсего то, без чего земля может опустеть от человека… такая выдумка нужна: она скрашивает нам жизнь и, если угодно, облагораживает ее. В этом польза сказок о любви», — говорит она. Минутная вспышка — подобие чувства, как слабая надежда на счастье одного опустошенного человека разбивается о другое, столь же пустое и вялое сердце. В этом, пожалуй, самом коротком изо всех своих рассказов писатель поднимает важную нравственную проблему, четко им сформулированную: «Любовь, как и все в жизни, заслужить надо». История случайного романа случайных спутников облечена в форму новеллы, сюжет которой движется не столько самим действием, сколько смысловым анализом этого действия, главной мыслью рассказа, являющейся его идейным стержнем. Поэтому автор прибегает здесь к диалогической форме, выливающейся в полемику трех человек.
В «Случайной спутнице» наиболее отчетливо предстала характерная особенность творческой манеры писателя, о которой говорилось выше, — художественная конкретность, выраженная здесь в смысловой точности анализа, в языке. Речь рассказчика и его героев немногословна. Автор стремится выразить основное содержание образа, а потому снимает все лишнее.
Случайная спутница, ее незадачливый спутник и невольный свидетель их дорожного романа — повествователь — живые конкретные люди и, вместе с тем, синтезы, носители трех точек зрения на жизнь, любовь. Неверию и пессимизму одной, откровенному цинизму другого противостоит убежденность и вера третьего — повествователя, выражающего оптимистическое, действенное отношение к жизни. Повествователь не навязывает нам своих мыслей: они возникают как естественное следствие полемики. В этом, как и в других рассказах и повестях М. Гроссмана, идея создается не пафосом, а вытекает из самого хода событий, поступков действующих лиц, развития главной мысли.
Авторская позиция ясна и отчетлива. Мы всегда ощущаем тот положительный потенциал, без которого невозможно никакое творчество.
Положительный потенциал находит у писателя своеобразную форму выражения. Повествование во многих повестях и рассказах М. Гроссмана имеет как бы открытый конец, в результате чего создается ощущение незавершенности событий, о которых он повествует. Но незавершенность эта — особого свойства: писатель заставляет читателя задуматься над происходящим, дает ему возможность домыслить, осознать то, о чем идет речь в произведении, вызвать у него определенные чувства. В этом и состоит гражданская позиция автора.
Концовки повестей и рассказов М. Гроссмана вызывают нравственные эмоции, так как затрагивают вопросы морали, долга, ответственности человека перед людьми, обществом. Таковы рассказы «Дружная артелька», «Непутевый», «Кирюха», «Ранняя Весна» и многие другие.
Рассказ об удивительной храбрости и гибели мужественного голубя («Сердце турмана») повествователь завершает такой картиной: «А я стоял и плакал про себя, молча прощаясь с этим храбрым и трепетным, теперь уже мертвым сердцем».
С волнением и страхом смотрят люди на неравный поединок ястреба и неуклюжего голубенка. И когда гибель последнего казалась неотвратимой, свершилось неожиданное: маленький голубь одолел хищную птицу. «Дядя Саша медленно подошел к грязновато-серому, несуразному голубенку, взял его на ладонь, погладил дрожащую спину птицы и, отвернувшись, тихо сказал: «Спасибо, Кирюха»… («Кирюха»). Победила воля к жизни.
Давно не возвращается в родное гнездо Орлик: кто-то чужой держит его в плену. Но сердце птицы возвращает ее домой. Слова рассказчика полны сдержанного лиризма. «А я ни на кого не обращаю внимания и сосу трубку, не замечая, что она пуста, и радуюсь жизни, которая не стоит на месте». В контрасте с этим оптимистическим настроением рассказчика звучит элегическая мелодия о верном сердце: «Я поднимаю голубку, прижимаюсь ухом к ее груди, согреваю ее, дышу на нее — и опускаю на подоконник: сердце птицы, которое влекло ее домой через сотни километров, через буран и испытания, сквозь смерть, — это любящее сердце больше не бьется. Прощай гордость моей голубятни, прощай, Ранняя Весна!»
Нравственная идея, развивающаяся в произведении, звучит в его концовке в форме вопроса, обращенного непосредственно к читателю: «Вы не замечали, что в словах «голубь» и «любовь» много одинаковых букв и звучат они очень похоже? Вы думаете — это случайность?» («Чинк — сын черной пустыни»). И это — не риторический вопрос.
Еще одно повествование о трудной судьбе молодых людей в повести «Таежная птица Варюшка» завершается таким раздумьем рассказчика: «Я шел и думал о том, что жизнь при всей ее сложности, при всем ее горе и слезах, — все-таки очень доброе дело».
Лирический этюд о встречах юноши и девушки, раздумывающих «жить как», осмысляющих людскую и свою собственную судьбу, получает столь же лирическую концовку, недоговоренность которой окрашивает ее светлой грустью. «На море колебались алые блики, ветерок приносил легкий смоляной запах лодок, и на душе было грустно, как всегда бывает грустно, когда смотрят вслед не безразличные тебе глаза». («Прощай или до свидания»). Элегические мотивы не снимают с рассказов и повестей М. Гроссмана оптимистического, жизнеутверждающего пафоса.
В концовках повестей «Душу отвести», «Случайная спутница» ощущается незавершенность мысли: автор как будто бы дает возможность читателю додумать рассказанное, ибо вопросы, волнующие его, не могут быть исчерпаны двумя-тремя этюдами. Завершая рассказ о женщине, жизнь которой сложилась трудно, автор заставляет повествователя спросить себя: «Может, еще и не все позади в жизни этой старой женщины? Может, не все позади». Этот вопрос, в котором звучит и утверждение, уже прямо обращен к читателю. Так возникает внутренняя связь писателя с читателем, которому первый