О писателях-земляках - Мария Андреевна Чулкина
Образ рассказчика вносит в произведение раздумья о жизни, назначении человека в ней, мечты о счастье. Позиция его — активная позиция, ибо он не идет за героями, а ведет их. Повествователь не устраняет себя от совершающегося. Наоборот, происходящее уже где-то в глубине сознания рассказчика получило и оценку и направление. Мы чувствуем направляющую руку автора-повествователя, который твердо и уверенно осуществляет задуманное и определяет свою позицию. Во всем видна его личность. Этим объясняется и то, что герои иногда начинают говорить словами автора. Старый Гафур-ока («Бедняк и царевна»), сохранивший в своей памяти немало легенд и сказаний, говорит не своей речью, а речью повествователя. В его рассказе много мудрости, но, к сожалению, ему явно недостает восточной экзотики.
Лирическое начало в произведениях М. Гроссмана создается короткими пейзажными этюдами. Природа не только фон, на котором развертывается событие, но и средство, усиливающее, обостряющее восприятие героем окружающего. Так «барханы, на которые ложились первые тени наступающего вечера, были, как живые. В неверном свете заходящего солнца они поеживались и вздыхали, шевелили мягкими верблюжьими горбами, будто укладывались на ночь и расчищали себе место». Очень удачно сравнение барханов с «мягкими верблюжьими горбами» — конкретной деталью казахстанского степного пейзажа. Природа у М. Гроссмана приближена к человеку, который воспринимает ее просто и непосредственно как необходимый атрибут самой жизни.
Лиризм повестей и рассказов М. Гроссмана свободен от сентиментальности, чувствительности. Своеобразие творческого метода писателя сказалось в умении передать лиризм в кратких, лаконичных речевых формах. Вот, например, как передано внутреннее состояние человека, потерявшего птицу: «Выбежав со сковородкой на балкон, ищу взглядом Раннюю Весну, — и роняю сковородку. В глаза набивается проклятый снег. Снег без конца! Он тает у меня в глазах и стекает по щекам, стекает по щекам…» Найден тонкий параллелизм — природы и человека — тающего снега и человеческих слез.
Избегая многословности, экономя художественные средства, писатель достигает известного эмоционального эффекта. В. Бианки в предисловии в книге М. Гроссмана «Птица-радость» сделал характерное примечание: «…С жадностью набрасываюсь я на рассказы Марка Гроссмана — голубиного охотника и поэта» (подчеркнуто мною — Н. М.). В «Послесловии» известный писатель еще раз повторяет сказанное о Гроссмане: «Сердцем поэта (подчеркнуто мною — Н. М.) он открыл в них красоту жизни, мимо которой равнодушно проходят люди скучные. Открыл красоту голубей для нас» (подчеркнуто мною — Н. М.)[110].
Самым существенным в высказываниях В. Бианки нам представляется именно это его указание на Гроссмана-поэта, на поэтическое содержание его книги. Поэтичность в прозаическом произведении — это особое освещение лиц и событий, своеобразно организованная речь.
«Над бескрайней степью мечется метель и низко летит |Ранняя Весна|. Внизу у земли |ветер слабее|, а голубке надо |беречь силы|. Много десятков часов |она ничего не ела|, и ее глаза слезятся, |и она летит| и летит все вперед, |повинуясь только |властному зову| — «домой!» («Ранняя Весна».) В этом отрывке из рассказа повествователя чувствуется плавность и одновременно напряженность ритма. Вольное течение фраз, как бы передающих смелый полет птицы, сдерживается ритмическими паузами, своеобразно символизирующими преграды на пути Ранней Весны.
Ритмически организованной речевой структурой наделена и повесть «На берегу студеного моря». «Серо-зеленые волны |с белыми загривками,| злобно шипя, |лезли на берег| и, не в силах подмять его под себя, |уползали назад,| в бескрайнюю ширь океана. |Казалось, где-то вдали| они постепенно |погребают под собой| маленькую рыбацкую флотилию, |заливая ее сверху| и с боков |тяжелой, как ртуть,| водой.
Вот, наконец, |небольшие суда совсем исчезли из вида,| и только волны |по-прежнему катились|, поблескивая белыми гривами, |шумел и шумел океан».| Здесь ощутительно и звуковое строение речи, создающее своего рода музыкальную мелодию морской стихии. Ритмичность данного периода проявилась в закономерной повторяемости речевых элементов, каждый раз усиливающих содержание описываемого.
Примеры ритмичной прозы в рассказах и повестях М. Гроссмана нередки. Вот говорит рассказчик: «Случаются же такие дни: |все тихо, |спокойно| и вдруг появилась |где-то далеко-далеко |тучка, |почернела|, заворочалась над горизонтом,| и вот уже свистит все кругом, |шумят и стонут леса, |пенятся реки, |ярые волны бьют в берега озер.| И кажется, |не сегодня было чистое небо,| ласковая теплота,| а когда-то давно-давно.| И не верится,| что опять будет на земле тихо, |солнечно, |ясно». («Шквал».) Или: «Мы лежим на берегу лесного озера, |прислонив к пеньку ружья|, жуем горькие травинки и молчим… |он лежит на спине, |поставив ладони под голову| и, щурясь, смотрит в синее |бездонное небо,| такое синее,| будто его начисто отмыли| от всякой городской копоти |недавно прошедшие дожди.| Высоко над нами |плавно и бесшумно |летят большие |сильные птицы.| Идут клином, |и острие этого клина| быстро вычерчивает прямую линию». («Почему голуби не летают клином».)
И в том и другом отрывках проза организована так, что позволяет глубже уяснить ее содержание, почувствовать ее внутреннюю мелодию. «Именно в ритмическом построении слов в первую очередь сказывается индивидуальность художника, его умение увидеть и отразить натуру, реальный объект, одновременно с отражением своего личного отношения к этому объекту», — писала М. Шагинян[111].
Ритмика прозы — не простое расчленение текста на отдельные взаимосвязанные слои. В ритмически организованном тексте каждый элемент его — следствие своеобразного поэтического видения художником окружающей его действительности. Когда А. М. Горького спросили: «Ставите ли себе какие-нибудь музыкальные, ритмические требования?» — он ответил: «Труднее всего — начало, именно первая фраза. Она, как в музыке, дает тон всему произведению, и обыкновенно ее ищешь весьма долго»[112]. Вот почему зачины в рассказах и повестях М. Гроссмана представляются нам немалым достижением писателя, понимавшего их важность для всего дальнейшего фабульного и сюжетного развития произведения.
Рассказы и повести М. Гроссмана свободны от замысловатых сюжетов и невероятных интриг, так как основу их составляют жизненные бытовые коллизии. Фабула развивается просто и естественно. Примерами этому могут служить такие рассказы, как «Душу отвести», «Не все позади», «Домик на пепелище» и некоторые другие. Содержание их чаще всего составляют встречи рассказчика с людьми трудной, часто необычайной судьбы. Композиция этих произведений — это рассказ в рассказе или повесть в повести, сопровождаемая размышлениями рассказчика. Писателя привлекают и острые драматические коллизии, о которых рассказано в повестях «Таежная птица Варюшка», «Живи влюблен», «Варька», «Приговорен к расстрелу», «Штурм синей высоты» и др. Но острота и напряженность этих произведений не лишают их художественной убедительности и простоты.
Изображая своих героев в особо значительные моменты их жизни, автор создает среду,