О писателях-земляках - Мария Андреевна Чулкина
Читатель, которому, возможно, наскучили эти примеры (а их можно множить и множить), спросит с недоумением: зачем? с какой стати под общую черту подведены здесь разные писатели? Да, здесь взяты примеры из разных авторов, разных по своему жизненному и художественному опыту. Никто не скажет, что все эти рассказы аналогичны друг другу по всем пунктам. Важно, однако, то, что эти рассказы характерны не своей индивидуальностью, а своей тематической заданностью, своей общностью. Это не просто рассказы, это частицы потока, несущего такое количество приятной доброты, доброты обязательной, во что бы то ни стало, что он непременно по известному закону переходит в новое качество, в сентиментальность. И тогда критика, вовсе не желающая оспаривать гуманистическое утверждение о доброте человека, должна сделать предостережение. Великое множество рассказов, может быть, и без желания их авторов засахаривают действительность. И специфические особенности жанра играют при этом самую активную роль. Только с двухчастной формулой рассказа, определяющей эффект жанра в том, что часть «б» отрицает часть «а», произошла интересная метаморфоза: то, что должно вызывать эффект неожиданности, заранее ожидается как очевидная непреложность. Чего бы ни наговорил рассказчик в части «а», о каких бы неприятностях и страстях не поведал он нам в ней, мы отлично знаем, что в части «б» все коренным образом изменится, все будет так, как должно быть. И не важно, если это изменение для кого-то из героев может кончиться даже трагично. Важен вывод, итог, важно то, что мир в сущности мил, дела идут нормально, зевни, читатель, на последней странице и спокойно укладывайся спать.
Никто не спорит, что мир хорош, и жизнь хороша, но если все это настолько очевидно, настолько просто, настолько наглядно в каждой жизненной ситуации, то любые беллетристические страсти теряют подлинность конфликта. Все известно заранее, и рассказ только подтверждает известную истину. Но одно дело общая истина и другое дело конкретная реальность. Если с такой остротой встал перед нами вопрос о характере человеческих отношений, если почувствовали мы необходимость утепления нашего мира, если доброта, отзывчивость, чуткость людская как никогда нужны нам сегодня, значит все это не очевидные данности, не на каждом шагу встречающиеся вещи, значит это ценности, за которые мы боремся в мире, где не просто мало еще поредела дрянь, но где достаточно таких душевных лабиринтов, в которых любой моралист с самым крупным фонарем заповедей может расшибить себе лоб.
Заданность коллизий в названных и множестве других рассказов исключает возможность психологической достоверности в раскрытии поведения человека. Люди в таких рассказах просто подтверждают те или иные положения автора. Автор же в своих положениях целиком зависит от расхожих интерпретаций жизненных явлений, от того безличного, но как бы «всеми принятого» понимания вещей, которое любую сложность окрашивает двумя контрастными цветами. И надо обладать крепким художническим иммунитетом, чтобы противостоять этому «всеми принятому» пониманию, чтобы не беллетризировать еще раз однажды и навсегда «решенный» вопрос.
Есть, например, такая тема — «уход из деревни». Ни в коем случае нельзя ее путать с действительно серьезной, многогранной, трудно решаемой проблемой сельской молодежи. Среднелитературная тема, не зная никакой многогранности, решает вопрос просто: те, что уходят, «родное гнездо бросают, дедовы могилки», — люди плохие. В рассказе Виктора Потанина «Поезда не возвращаются», откуда взяты эти слова о гнезде и могилках, говорится даже, что если ушедший или убежавший и вернется домой, и в колхоз его снова примут, и жизнь его вроде уладится — все равно он — «пропащий». «Повытряс душу в проходящих поездах где-то в дальних, неродных краях, извел ее в думах о веселом рубле, — и вот теперь без души зачах. И в этой гибели его уж никто не спасет… души-то уж нет. Увезли ее с собой тогда чужие дальние поезда, и они уж не вернутся назад»[122].
Значение этой цитаты может быть оспорено: сказанное принадлежит не автору, это размышляет один из героев рассказа, повторяя, что «люди говорят». Но у Потанина настолько размыта грань между чувствованиями автора-рассказчика и его героями и столь многочисленны подобные рассуждения о потерянных душах, что при всей академической верности подобного замечания оно бы по существу было неправильным. Трудно найти у В. Потанина рассказ, в котором хотя бы вскользь, хотя бы между прочим не было сказано об «умниках», которые в город «утягали». Умники эти всегда нечисты на руку, всегда неприятны на вид, всегда о них, потерянных, сострадают деревенские родственники, и почти все преступления, совершаемые в рассказах В. Потанина, преступления и уголовные и моральные, совершаются ими. Но дело не просто в обилии рассыпанных по рассказам подобного рода замечаний и рассуждений, не в количестве тех рассказов, которые специально варьируют тему верности или неверности деревне[123]. Дело в том, что без подобных рассуждений и коллизий лиризм, характерный для Потанина, был бы невозможен. Деревенский лиризм Потанина не самостоятельное явление, он рожден по контрасту с нелиризмом пугающе-безликого города. При этом непосредственно выраженное столкновение контрастирующих явлений необязательно. Тут вся соль в соотношении значимых элементов-символов, в том, что «колокольчиковая синь», т. е. поэзия и красота человеческих чувств и помыслов безраздельно отданы деревне, а город («каменные стены без травы, без деревьев»)[124] напоминает о себе то длинным рублем, то рестораном с пивком и музычкой, то «любовью грубой, горькой, как случайность злая»[125].
Сознательно ли у Потанина такое противопоставление, то есть имеет ли оно значение принципиальной авторской концепции? Едва ли. И данная статья не имеет, конечно, целью навесить на писателя соответствующий ярлык. Объяснение здесь иное. Всю свою несомненную любовь и привязанность к деревне, не деревне вообще, а той зауральской деревне, что на Тоболе стоит, той, «где возник на свет»[126], Потанин целиком растворил в немудреных схемах вышеназванной «темы». Он пошел на поводу среднелитературной традиции, и «тема» победила прозаика, «тема» плывет по поверхности его книг, подавляя своей обязательностью индивидуальность его видения. При этом прямолинейность темы, нивелирующая сложность социально-психологической подоплеки человеческого поведения, сопровождается стремлением силой эмоций утвердить предвзятость авторской точки зрения. Именно в этом сочетании прямолинейности и эмоциональности заключен тот, возможно, для самого писателя неожиданный эффект противопоставления, который является уже перегибом темы.
В прозе В. Потанина с одинаковой легкостью развенчиваются им же созданные фантомы зла и живописуются идиллии сельских пасторалей. Делается это с той взволнованностью