О писателях-земляках - Мария Андреевна Чулкина

В завершении статьи мы позволим себе вернуться к ее началу и напомнить, что идейность, которую писатель как бы прибавляет к своему произведению в виде деклараций и общих рассуждений, — будет характеризовать его как гражданина, но не как художника: идеи должны стать частью художественного бытия писателя. Точно так же лишь одна сумма навыков и приемов у писателя не способна ничем обогатить художественное произведение, если оно лишено высокой идейности.

Повести и рассказы М. Гроссмана, явившиеся объектом данного исследования, с нашей точки зрения, отвечают требованиям художественной литературы. Идейность органически сочетается в них с той художественностью, которую нашел для себя писатель, как наиболее адекватную форму выражения содержания своих произведений.

Рассказ становится популярной темой литературных споров. О рассказах пишут много — поскольку много пишут рассказов. Количество новеллистических сборников, выходящих и в центральных издательствах, и на периферии, постоянно растет[113]. Стало обычным явлением, что молодой прозаик дебютирует не большим повествованием романного типа, но тонкой книжкой рассказов. Постепенно входят в практику и коллективные сборники молодых рассказчиков, напоминающие давно уже принятые в литературном быту так называемые «поэтические кассеты».

В статьях о современном рассказе нередко объясняется смысл второго, нерусского, названия жанра: новелла значит «новый», «новь», «новизна». Тем самым как бы и объясняется особая популярность жанра: новое в жизни — новое в рассказах. К доверительной простоте этой формулировки следует относиться осторожно. В жизни всегда есть место новизне, но между новизной в жизни и художественным ее воплощением находится «литература», т. е. система привычных и удобных (неощутимых) условностей[114]. Сказать о мире свое слово, показать его новизну, а не привычность — значит сквозь геологические пласты этих условностей пробиться к правде первоисточника чувства. Тяжелая работа! Потому что на каждом шагу подстерегают писателя… легкости. И рассказ как жанр таит их особенно много. Обратим внимание на различие между «большой» и «малой» прозой, заключающееся в объеме произведения. Такой ли это чисто формальный признак, ничего общего не имеющий с характером отражения жизни?

В юридически не оформленной, но эстетически реальной конвенции о значении рассказа[115] есть установка на сознательную ограниченность сценической площадки. Ограниченность эта не может квалифицироваться оценочными понятиями «хорошо» или «плохо». Она художественно значима именно этой своей малостью. Беря в руки рассказ, мы как бы предупреждены автором, что так называемых многоплановых картин жизни он не обещает, что история, предлагаемая им, носит, если можно так сказать, частный характер и связана с отдельным событием, интересной мыслью или наблюдением. Сознательная ограниченность кругозора рассказа не свидетельство его неглубины; Напротив, в однородности, в тематической его определенности, исключающей все, что не относится к «делу», вес детали, вес сюжетной ситуации особенно значительны, что должно сообщить рассказу особую тщательность анализа. Но в экспрессивной малоформатности рассказа есть опасное свойство. Теснота его маленькой жилплощади предельно ограничивает вероятность поведения 2—3 жильцов-героев. Отсюда удручающая повторяемость конфликтов и сюжетных мотиваций в рассказах. Было бы ошибкой не видеть такую повторяемость в «большой» прозе. Но там она не столь очевидна, там она может быть сглажена, размыта, завуалирована авторскими рассуждениями, отступлениями, описаниями, там она может, грубо говоря, затеряться в перспективе сложных фабульных перипетий. Рассказ такой пространственной перспективой не обладает. Он воспринимается целиком и создает иллюзию исчерпанности темы. Вот почему дело не просто в бессознательной повторяемости конфликтных мотивов и ситуаций, дело в том, что такая повторяемость вырабатывает шаблонный подход к жизненным явлениям. Рассказ как никакой другой жанр чреват банальностью и в обстановке сегодняшней популярности жанра нужно говорить об этом всерьез.

Вот, скажем, тема человеческой доброты, сердечности, душевной щедрости, тема, приобретшая в последние годы широчайшее газетно-музыкальное распространение. Помните, как появилась в газетах рубрика «о людях хороших» вслед за милой песенкой с таким же названием?[116] «На темы морали», по свидетельству социологических опросов, самый сейчас читаемый материал в прессе. Приятные мужские голоса по нескольку раз на день сообщают, что они работают волшебниками, что они семейные добрые люди, что они, наконец, простой грубоватый народ, но стоит познакомиться с ними поближе и обнаружатся добрые души. И вот множество рассказчиков, взяв за основу эту песенную ситуацию и слегка ее одраматизировав, из рассказа в рассказ, из книжки в книжку стали, как говорится, на большом фактическом материале подтверждать эту нехитрую истину поэтов-песенников.

В небольшой книжке Василия Еловских «Высокие тополя»[117] половина рассказов построена на ситуации случайных дорожных знакомств. Люди встречаются в пути, мужчина и женщина. Мужчина, обычно шофер, ведет себя если не слишком игриво, то просто хамски. Потом происходит нечто такое, что заставляет мужчину преобразиться: он совершает великодушный поступок, иногда ценой тяжелой — самопожертвованием. Вот каким человек кажется внешне, говорит автор, и вот каков он на самом деле.

В рассказе Николая Фомичева «Ранней весной»[118] молодой инженер тяготится своей работой, вынужденной близостью с несимпатичными ему грубыми и недалекими по виду рабочими-строителями. И только доброта и участливость, проявленные к нему рабочими, когда по его вине произошла авария на стройке, раскрывают перед героем подлинное душевное богатство людей. Вглядывается инженер в усталые подобревшие лица рабочих и хочется ему сказать что-то для всех важное, «хорошее», уточняет автор, но он молчит, потому что в избытке благодарности душевной не знает, что сказать.

И так же молчит, и не может ничего сказать знакомому своему по колонии[119] заканчивающий срок заключения герой рассказа Сергея Петрова «Его руки»[120]. В последний день пребывания в колонии он чуть не заработал новый срок, и только доброта человека, чуть было не обиженного им, героем рассказа, проявленная в таком недобром месте, совершенно изменила жизнь бывшего преступника.

А в одном из рассказов Иосифа Богуславского речь идет уже о целой улице, пользующейся недоброй славой («не улица, а сплошной разбой»)[121]. Рассказчик, оказавшийся на ней поздно вечером, все время ожидает чего-то нехорошего. Это чувство не покидает его и в клубе, куда он зашел посмотреть старый фильм. Развеселая компания от нечего делать пришедших в кино парней вызывающе гогочет во время сеанса, пристает к девушкам, особым нахальным взглядом осматривает случайного в этом месте незнакомца. Но когда тот, во избежание неприятностей, спешит после сеанса побыстрее покинуть мрачную окраину, все вокруг по испытанным схемам новеллистики преображается. Парни оказываются хорошими ребятами. Они не только не тронули девушек — они их защитили от настоящего хулигана (в то время как интеллигент-кинолюбитель так и не смог в решительную минуту преодолеть