Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Настя выглянула в окно. Над лесом блеснула молния. Через несколько секунд громыхнуло, глухо, раскатисто, как будто где-то далеко обвалилась гора.

Кучер обернулся:

— Барышня. Гроза идёт.

— Вижу.

Кучер погнал лошадей, но туча надвигалась быстрее. Небо наливалось чернотой. Где-то впереди, за деревьями, снова блеснуло, уже ярче, гром ударил ближе, резче.

Настя не боялась грозы, с детства не боялась. Но то в тепле, когда непогода бушует за окном. Среди леса в экипаже было не по себе. Как будто что-то тёмное, страшное шло за ними по пятам и вот-вот нагонит. И тогда… Что тогда?

Они успели проехать половину пути. Ворское было близко, вёрст пять, может, меньше. Но дорога пошла хуже, лес становился все гуще, а небо все темнее. Вот и первые капли, тяжёлые, крупные, ударили по крыше экипажа. Раз, другой, третий, а потом — разом, стеной.

— Барышня, — крикнул кучер, — надо переждать! Не проедем!

— Где?

— Постоялый двор тут недалеко! Вёрсты две!

* * *

На постоялом дворе мест не было. Народу набилось полно — извозчики, крестьяне, все пережидали. Хозяин развёл руками:

— Простите, барышня. Ничего нет. Даже конюшня занята.

Настя подумала о Ворском, о монастыре. Но что делать с кучером и лошадьми? Она стояла под навесом, смотрела на стену дождя. Лило так, что не видно было ни дороги, ни леса, ни неба. Только серая пелена — и вспышки молний где-то за ней.

— Далеко до Ворского? — спросила она.

— Вёрсты три, — сказал кучер. — Да разве сейчас…

Она посмотрела вперёд. Там, за дождём, была усадьба Черкесских.

Она шагнула под дождь.

— Поехали.

— Куда, барышня?

— В усадьбу Черкесских, в Ворское.

Когда экипаж остановился у крыльца, вода уже натекла внутрь. Дождь бил по крыше так, что не слышно было собственного голоса. Настя выскочила — прямо в лужу, не разбирая, — и бросилась к двери. Постучала. Раз. Другой.

Дверь открылась не сразу. На пороге стоял лакей — немолодой, хмурый.

— Вам чего?

— Я — Мичурина. Анастасия Васильевна. — Она перекрикивала дождь. — Меня здесь знают. Позовите управляющего.

Лакей помедлил. Кивнул и удалился.

Через минуту вернулся.

— Проходите, барышня. Вас ждут.

Она вошла в вестибюль. Мокрые волосы прилипли к лицу, платье тяжело облепило ноги, и под ней моментально образовалась лужа.

Из коридора вышел управляющий.

Он выглядел так же, как в прошлый раз, — спокойный, с выражением вежливой готовности на лице.

— Анастасия Васильевна, — сказал он ровно. — Помню вас, конечно. Даже если бы не помнил — в такую непогоду любому дали бы приют. Похоже, до утра не успокоится. Ещё сильнее будет.

Управляющий повернулся к лакею.

— Кучера с экипажем — на конюшню. Лошадей обиходить. Для барышни — комнату, горячей воды.

Лакей кивнул и исчез.

Светлицкий снова посмотрел на Настю.

— Прошу. Я провожу.

Настя шла за ним и думала: «Почему он здесь? Зачем нанялся к врагу? Зачем сидит в этом доме, среди этих портретов, во всеми забытой усадьбе?»

— Вот ваша комната. Сейчас принесут теплую воду, обед подадут, как обсохнете. Если что-то нужно — скажите горничной я пришлю.

Поклонился коротко и пошёл прочь.

Настя вошла в комнату. За окном гроза — молнии, гром, дождь стеной, а в доме тишина.

Горячую воду принесла молоденькая девушка в простом платье, с платком на голове. Она поставила таз, кувшин, полотенце. И подала сухое платье.

— Владимир Львович просили передать, чтобы не побрезговали, оно новое, в гардеробе княгини осталось.

Из Серафимовска выехали рано, рассвет ещё только угадывался.

День обещал быть жарким. Небо ясное, высокое. Пахло пылью и полынью. Где-то в полях косили, слышно было издали, и этот звук, ровный, спокойный, казался обещанием, что всё будет хорошо.

Они не разговаривали. Каждый думал о своём.

Дорога всегда была одной из самых непроезжих в губернии. От Серафимовска до Ворского — сорок вёрст, да, поди, не застрянь.

Десять вёрст проехали легко, быстро, с ветерком. Потом ещё пять — чуть медленнее. Потом дорога пошла в лес.

И тут небо начало темнеть.

Сначала казалось, что ничего страшного: туча далеко, серая, тяжёлая, пока доберётся… Но потом поднялся ветер, резкий, холодный. Ударил в лицо, сорвал шляпу с головы кучера. Тот поймал её на лету, выругался.

А потом всё смолкло, и показалось, что воздух стал густым, как кисель.

Гагарин выглянул в окно.

— Гроза, — сказал кучер. — Барин, надо переждать.

— Где?

— Тут негде. До постоялого — вёрст пять, до Ворского — десять.

— Гони в Ворское.

Дождь ударил разом, словно ниоткуда. Дорога сразу размокла, превратилась в кашу. Колёса вязли по ступицу. Кучер ругался вполголоса.

За полчаса они с трудом проехали полторы версты. Кучер остановил лошадей.

— Барин, дальше не проедем. Дорога в низину пошла, там вода. Увязнем.

Гагарин вышел из экипажа и сразу грязь по щиколотку. Прошел вперед. Дорога шла вниз, в овраг, где стояла вода, коричневая, мутная, широкая, как река.

Он вернулся.

— Назад.

— Куда?

— На постоялый двор. Тот, что на половине дороги.

Кучер повернул лошадей. Медленно, осторожно. Они ехали назад по своим же следам, уже размытым.

Постоялый двор был полон, лошади, телеги, люди под навесом. Кто-то спал, кто-то пил, кто-то просто сидел и смотрел в стену дождя.

Хозяин — немолодой, с бородой, в фартуке — поднял голову.

— Мест нет, господа. Всё занято.

— Не надо мест, — сказал Гагарин. — Лошади есть?

— Лошади есть. Только…

— Сколько?

— Две. Но…

— Берём.

— Господа, в такую погоду…

— Берём, — повторил Гагарин. Бросил монету. — Седлай.

Лошадей вывели через десять минут. Гагарин вскочил на одну. Филарет — на другую. Плащи, которые им дали, тяжёлые, просмолённые, пахнущие дёгтем, тяжело хлопали на ветру. Дождь бил в лицо.

— Держись ближе! — крикнул Гагарин.

— Держусь! — отозвался Филарет.

Они выехали со двора прямо в стену дождя.

Ехать было ещё хуже, чем в экипаже. Верхом, казалось, намного быстрее, лошадям не надо тянуть экипаж, но копыта скользили и проваливались, лошади спотыкались.

Дорога превратилась в реку, колеи наполнились водой. Копыта уходили в них всё глубже, лошади останавливались.

Гагарин ослабил вожжи, дал лошади волю. Она шла осторожно, выбирая, куда ступить. Филарет ехал чуть позади.

Впереди — вспышка. Яркая, белая, до боли в глазах. За ней загрохотало, не смолкая. Лошади шарахнулись, Гагарин едва удержался. Филарет натянул повод, пригнулся к шее.

— Живой?! — крикнул Павел.

— Живой! Вперёд!

Шаг, рысь, снова шаг, а казалось, что стоят на месте.

В какой-то момент лошадь под Гагариным оступилась, правая нога ухнула в яму. Павел еле удержался в седле, рванул повод.