Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Настя ехала в экипаже Блинова — добротном, но неброском: тёмная кожа, медные ручки, купец не любил блеска. Приказчик его выехал ещё утром, налегке, верхом, чтобы к её приезду всё было готово.

Она смотрела в окно на знакомые места. Вот поворот на Ворское. Вот озеро блеснуло между деревьями. Вот и монастырь Островозерский.

Над озером разлито умиротворение. Купола горят на солнце, у мостков лежат на берегу лодчонки, звон плывёт над водой, тихий, ровный. Венчание, а может, крестины, для службы поздно. А может, крестным ходом пошли.

Настя смотрела на озеро, пока оно не скрылось из виду, и чувствовала, как отпускает напряжение. Всё выяснилось. Наталья найдена, похоронена, брата её нашли, почти нашли, но никуда он теперь не денется. И призрак больше не появится, потому что и не было его. Морок ночи и тумана…

Но Арсения Козловского ей было жаль. Прав был Гагарин, он должен ответить за преступление, но Настя, сама потерявшая брата, не могла ему не сочувствовать.

Дорога после Ворского улучшилась ненадолго.

— Уж простите, барышня, — сказал кучер, в очередной раз остановившись. — Дорога тут — одно название.

— Ничего. Терпимо.

Терпимо не было. Но она не жаловалась.

Наконец выбрались на тракт, лошади пошли ровнее. Настя открыла окно, подставила лицо ветру. Пахло пылью, смолой, нагретой хвоей.

Она ужасно проголодалась.

Остановились на постоялом дворе, простом, придорожном, с вывеской «Трактиръ и ночлегъ». Кучер повёл лошадей на конюшню. Настя вошла в общую залу.

И сразу пожалела.

Трактир был полон. За столами сидели мужики — извозчики, торговцы, приказчики. Пили чай, ели щи, громко разговаривали. Когда вошла женщина — одна, в хорошем платье, без спутников, — все обернулись.

Взгляды были не злыми, но сколько в них любопытства и даже осуждения. Нужно было ехать с человеком Блинова. Случись что сейчас — кто ей поможет? Она села в углу, заказала щи и пирог. Ела быстро, давилась едой, не поднимая глаз. Наконец доела, расплатилась и вышла.

На дворе кучер уже запрягал.

— К вечеру доедем, барышня. Если Бог даст.

Бог не дал.

Дорога пошла лесом. Дремучим, тёмным, где даже днём было сумрачно. Колея петляла, лошади шли медленно.

А потом разом пришли сумерки, будто кто-то на небе устал смотреть на юг и задёрнул занавес. Лес потемнел, стал чёрным. Где-то далеко за горизонтом погромыхивало.

Кучер остановил лошадей.

— Что случилось? — высунулась в окно Настя.

— Зря мы не остались на постоялом дворе, барышня.

— Почему?

— Не доедем засветло. А ночью этими дорогами ездить опасно, лихие люди встречаются. А экипаж у нас… — он обвёл рукой, — приметный. Да и вообще… по ночам не надо ездить.

Настя почувствовала, как по спине пополз холодок.

— Далеко ещё?

— Вёрст десять. Может, больше. Дорога плохая. Лесом. — Он помолчал. — И тучи. Кабы не гроза, может, и поспели бы, да всё равно в ночь.

Настя огляделась. Лес стоял стеной. Ветер качнул верхушки, и по листьям прошёл шум, тяжёлый, тревожный. Громыхнуло уже ближе.

— Ты часто этой дорогой ездишь?

— Бывает. Как Лексан Николаич пошлёт. — Кучер пожал плечами. — Только мы завсегда засветло успеваем. А сейчас… — он кивнул на небо, — сейчас не успеем.

— А знаешь имение Апраксиных?

— Как не знать. Сейчас поворот будет, а дальше вёрст пять.

— А поедем-ка туда, — сказала Настя. — Там и переночуем.

— Дело говорите, барышня. — Он хлестнул лошадей. Громыхнуло ещё раз, совсем рядом.

Они подъехали к дому в полной темноте.

Кучер слез, подошёл к тяжёлой дубовой двери. Постучал. Подождал. Постучал снова.

Тишина.

Он обернулся к экипажу, пожал плечами. Настя вышла, поднялась по мраморным ступеням. Заколотила сама изо всех сил. Неужели не откроют? Куда им тогда деваться…

— Ещё раз.

И вот за дверью шаги. Потом голос, приглушённый, недовольный:

— Кто там? Ночь на дворе.

— Откройте, ради Бога. Мы с дороги. Анастасия Васильевна Мичурина. К графине Софье Андреевне.

Пауза. Потом — лязг засова. Дверь приоткрылась.

На пороге стоял Василий.

Он смотрел на Настю — и не узнавал. Потом — ахнул.

— Барышня! Анастасия Васильевна! — Он распахнул дверь. — Господи, вот так гостья! Сейчас, сейчас барыне доложу!

Он убежал.

Апраксина вышла через минуту — в домашнем платье, с шалью на плечах, с причёской, наполовину распущенной. Увидев Настю, всплеснула руками.

— Анастасия Васильевна! Какими судьбами?

Шагнула вперёд, обняла и засмеялась.

— Чудом застали! Я со дня на день собиралась в Москву. Ещё бы день — и разъехались.

Тут из коридора послышался топот — и выскочила Мариша.

Она увидела Настю — и замерла. Потом — слёзы брызнули у неё из глаз. Она бросилась к ней, обхватила, прижалась.

— Барышня! Барышня!

— Тише, тише, — сказала Настя. — Ну что ты. Всё хорошо.

— Я думала, не свидимся больше.

— Увиделись.

Апраксина стояла рядом и смотрела на них с улыбкой.

— Пойдёмте, — сказала она. — Сейчас вам комнату отведут и ужин соберут. Тётушка уже почивает — старая, рано ложится. Так что управимся сами.

Комнату Насте отвели на втором этаже, с окном в сад. Кучера отправили на конюшню, лошадей — в стойло.

Ужин накрыли в малой гостиной, не в столовой, чтобы не будить тётушку. Еды было немного, но всё сытное: холодное мясо, солёные грузди, хлеб, масло, чай.

— Зельце попробуйте. Тётушкина кухарка отменно его готовит.

Зельце таяло во рту, в кусочках застывшего на холоде прессованного мяса чувствовались и грибы, и пряности одновременно, и сладковатый, и в меру солёный вкус. Чудо, а не зельце. Настя смущалась, но ела, ела…

Потом пили чай, болтали о пустяках.

— Рассказывайте новости, Анастасия Васильевна! Про всё, про нашу историю, чем всё закончилось. Мне ужасно любопытно.

Настя рассказала.

— Я как к тётушке приехала, много чего о старом князе Черкесском наслушалась. Много семей тут от него пострадали, и никто возразить не смел. Одна семья совсем сгинула, Светлицкие. Но это уж тётушка утром расскажет, если захотите, не будем лишать её удовольствия. Она хоть и старенькая, а память не отказывает.

Настя упала в мягкую перину, утонула в пуху, даже не успела перекреститься на сон грядущий, как уже спала.

Проснулась, ещё темно было. Сначала не поняла, что разбудило, потом услышала. Волки. Тянули тоскливо, протяжно, страшно. Девушка лежала, не шевелясь, боясь снова закрыть глаза.

«Какой же я всё-таки городской житель… нет, не смогла бы я жить в усадьбе среди лесов. Ещё у дядюшки прошлый раз подумала — не смогла бы…»

Вой стих. Она осторожно повернулась на бок, думая, что ни за что не заснёт до рассвета, и сразу уснула.

* * *

Тётушка Марья Анатольевна оказалась маленькой сухой