Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Что-то ты худая, Настена.

— Дорога.

— Дорога, — повторил он.

Блинов никогда не задавал ненужных вопросов. Это была одна из причин, по которой Настя чувствовала себя с ним спокойно.

— Я тут, — начал он, — задумал дело.

— Какое?

— Ночлежку.

Настя подняла брови.

— Так уже не первая будет.

Он кивнул.

— Да не такую. Я хочу работу дать. Чтобы человек не просто переночевал и пошёл дальше пить да побираться, а чтобы работал. И пить бросил. У меня там правило будет: не пьёшь — живёшь, работаешь. Пьёшь — уходи. Правила будут строгие, но справедливые: водки не пить, песен не петь. Вести себя тихо.

— Строго.

— Строго, — согласился Блинов. — А как иначе? Их, Настена, сколько вокруг: ночуют под мостами, спиваются, воруют. Да не от хорошей жизни это. Вот для таких несчастных и сделаю.

Он помолчал.

— Как думаешь, получится?

Настя отпила чаю.

— Получится, — сказала она. — Разве ж у вас чего не получалось?

Блинов улыбнулся.

— Смешная ты, Настена. Дай Бог тебе жениха хорошего.

Настя поморщилась.

— Ну-ну, — Блинов поднял руку. — Молчу. — Он откинулся в кресле. — Хорошо, что заехала, сам собирался за тобой посылать. Ты в Лысухино давно была?

— По весне.

— Съезди. Прямо завтра. Заводик наш я давно не видел, дела закрутили. А тебе самое время. Возьми с собой человека верного. Или своего дам. Чтобы в бумагах разбирался.

Настя допила чай.

— Поеду, Александр Николаевич. Непременно поеду. Завтра и тронусь.

— Вот и ладно. — Он поднялся, проводил её до двери. — И ещё, Настена.

— Да?

— Дело твоё крепкое. И ты ему хозяйка. Не забывай.

* * *

В конторе уже ждал управляющий. Настя села за стол и ушла в работу. Цифры, контракты, поставки. К обеду она подписала три бумаги, отчитала одного приказчика и распорядилась о новой партии солода. За окном стемнело, откуда ни возьмись набежали тучи, вдали уже погромыхивало.

С первого этажа донёсся шум, что-то приказчики засуетились.

Кабинет её был наверху, над конторой, где совершались сделки. Обычно снизу доносился ровный гул. Но сейчас там было слишком громко. Настя отложила книгу и спустилась.

Посреди конторы стояла высокая фигура в подряснике. Тёмные кудри спускались на ворот. Вокруг — Иван Кузьмич и все приказчики, выстроившиеся в ряд за благословением.

А Филарет для каждого находил какое-то слово, что-то спрашивал или, наоборот, отвечал.

У Насти потеплело на душе. Ох, будь она беспечной дворянской дочкой, так тоже млела бы, как они, ни одной службы иеромонаха не пропускала. Да вот печаль у барышень, да и, будем честны, у Насти. Забрали его в Москву год назад, и сколько им ещё удастся видеться в Серафимовске…

Она, словно ребёнок за подарком, сбежала с последних ступеней.

— Отец Филарет!

Он обернулся, улыбнулся ещё шире.

А Настя так обрадовалась, что чуть на шею ему не бросилась при всём честном народе. Вовремя одумалась, степенно подошла, голову склонила.

— Благословите, отче.

Он благословил.

— Рад вас видеть, Анастасия Васильевна.

— И я вас.

Филарет оглянулся на приказчиков, те стояли, вытянувшись в струнку.

— Дело у меня к вам, — сказал он. — Едемте. Нас ждут.

И тут разверзлись хляби небесные.

* * *

Дождь хлестал по площади так, будто хотел смыть с неё все булыжники. Жёлтое здание присутственных мест стояло мокрым и нахохленным, словно обиженным, вода стекала по колоннам, собиралась в лужи у ступеней.

Городовой стоял у входа, ссутулившись под тяжестью мокрого плаща, и смотрел на улицу с досадой человека, которому выпало дежурить в самый скверный день. Он уже успел мысленно обругать всех, кто в такую погоду выходит из дома, и всех, кто смеет его беспокоить. «Ну кому в голову придёт ехать по делам, когда небо плачет, как по покойнику?» — думал он, плотнее запахивая плащ и стараясь спрятать шею в воротник.

И тут — экипаж. Дверца распахнулась, и городовой сперва увидел не лица, а складки чёрного подрясника — и сразу понял, кто перед ним. Иеромонах Филарет был в городе фигурой приметной да и губернатора навещал часто. Городовому нравилось, что держался он ровно, говорил тихо, а люди вокруг него будто сами становились тише. Его знали как человека серьёзного, близкого к самому митрополиту московскому; городские чиновники при нём слегка подтягивали животы.

А следом из экипажа показалась барышня, молодая, бледная, с тёмными прядями, выбившимися из-под шляпки. Она торопливо схватила зонтик, но ветер тут же вывернул его наизнанку, и она, выругавшись про себя совсем не по-дамски, бросила его на ступеньки.

Городовой дёрнулся, будто его толкнули в спину. Вся его досада вмиг испарилась, сменившись суетливой тревогой. Он сорвался с места, замахал руками:

— Барышня, ваше преподобие, пожалте-с скорее под козырёк! Да что ж вы под дождь-то, помилуйте… Тут ведь промокнуть можно насквозь в два счёта!

Он почти подталкивал их к укрытию, неловко подставляя плечо, будто мог хоть этим заслонить от ливня. Сам при этом съёжился, стараясь казаться меньше и незаметнее, и всё поглядывал то на Филарета — не прогневался ли, не осудит ли за неловкость, — то на Настю, словно боялся, что она сейчас растает от сырости.

— Простите, не поспешил… тут непогода эта… Кто ж в такой день по присутственным местам ходит, ей-богу! — бормотал он, отряхивая с рукава капли, будто они были виноваты в его смущении. — Вы уж не серчайте, тут у нас крыльцо-то узкое, да и крыша течёт… Но тут хоть не так хлещет.

— Спасибо, — тихо сказал Филарет. — На погоду не серчай, не в нашей воле её изменить. Мы к князю Гагарину.

Городовой тут же вытянулся, забыв про мокроту и холод.

— К князю? Так это… так это сразу, ваше преподобие! Я сейчас, я мигом! — он уже тянулся к дверным ручкам, будто собирался распахнуть их с особым почтением, и обернулся к Насте: — Барышня, вы только не стойте тут… Сейчас всё устроим, сейчас…

Настя наконец-то смогла перевести дух. Она стояла под козырьком, тяжело дыша, и смотрела, как городовой, как будто уже совсем другой — собранный, бравый, — распахивает перед ними дверь, кланяется чуть ли не до пояса:

— Пожалуйте, пожалуйте… Прямо по коридору, на второй этаж. Там дежурный чиновник всё подскажет…

Они вошли в вестибюль, где пахло воском, пылью и старым деревом. Дождь остался снаружи, но ощущение сырости будто прилипло к одежде. Филарет задержался, стряхивая капли с рукавов.

— Знаете, отец Филарет, я только сейчас подумала: даже если городовой суетится, как курица, всё равно приятно, когда кто-то старается тебя уберечь.

Филарет чуть улыбнулся в ответ:

— В этом и есть устройство мира: один молится, другой