Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

И вдруг она услышала шорох. Лёгкий, как шёлк по камню. Она обернулась.

В дальнем конце двора, у колокольни, стоял силуэт. Белый. Женский. Тонкий, как свеча.

Настя замерла. Сердце у неё оборвалось.

Силуэт не двигался. Стоял и смотрел, или ей казалось, что смотрел. В руках у него было что-то белое. Цветы. Белые лилии — крупные, тяжёлые, с длинными стеблями. Они светились в лунном свете даже на фоне белого платья.

Настя хотела шагнуть вперёд, но не могла двинуться.

Силуэт качнулся, а потом расплылся, словно дым, будто ничего и не было.

Двор был пуст. Никого. Только тени, свет свечей в окнах.

Она посмотрела на то место, где стоял силуэт. Подошла медленно, на негнущихся ногах. Так вот оно что! Здесь колокольня неровная, с выступом, в лунном свете он и показался силуэтом. А это что? Девушка наклонилась.

На камнях лежала одна лилия. Белая, свежая, с каплями воды на лепестках. Как будто её только что срезали.

Настя протянула руку, но сразу одёрнула, потом быстро пошла к келейному корпусу. Оглянулась у дверей — ничего, блестит булыжник в лунном свете. Чего только не померещится с перепугу…

Серафимовск встретил её колокольным звоном.

Настя вышла из экипажа у своего дома, приказала выгружать дорожные сумки, а сама пошла вперёд, на откос. После тишины Ворского, после монастыря, где единственными звуками были ветер да молитвы, город ударил по ней разом. Гомон, крики извозчиков, скрип колёс по булыжнику. Где-то играла шарманка, где-то ругались. Пахло рекой, дёгтем, жареной рыбой и пылью.

Волга лежала внизу — широкая, коричневатая, вся в лодках, баржах, пароходах. Пыхтел белым паром колёсник, причаливая к дебаркадеру. Сновали рыбаки. На пристани сновали грузчики, таскали кули, ящики, бочки. Извозчики, стоявшие у берега, зазывали пассажиров. Где-то громко торговались мужик с бабой о цене на судака.

Настя жадно вдохнула воздух. Пахло… жизнью, и как же ей этого не хватало!

Она поднялась в гору. Бульвар тянулся вдоль берега, здесь гуляли няньки с детьми, сидели на лавках дамы, гимназисты в фуражках шли с книжками под мышкой. У чугунной решётки стоял фотограф с ящиком на треноге и ждал клиентов.

Сзади высились башни кремля, впереди тянулись дворянские особняки вперемешку с купеческими, Казанский съезд, Сенная площадь с рядами и обозами. Город жил привычной жизнью.

Настя шла и чувствовала, как оттаивает. Пять дней в монастыре, пять дней тишины, ладана, каши и чужих тайн. А здесь жизнь. Шумная, бестолковая, но своя.

На углу она купила у мальчишки леденец — просто так. Развернула бумажку, положила в рот. Сладко.

* * *

Еще на крыльце окутали запахи. Из кухни тянуло так, что у неё закружилась голова: пирогами и чем-то сладким.

В коридор выбежала Аграфена, всплеснула руками и запричитала:

— Настасья Васильна! Родная! Приехала! Вещи-то занесли, а сама пропала! Я уж заполошилась.

Обняла крепко, по-простому, как нянька. От неё пахло тестом и корицей.

— Голодная небось! — Аграфена отстранилась, оглядела её. — Худая-то какая! Господи, одни глаза остались. Ну, ничего, сейчас, сейчас…

Она унеслась на кухню. Настя сняла пальто, прошла в гостиную, села на диван.

Как же хорошо дома! Кресла, комод, часы с маятником, портрет отца на стене. За окном — бульвар, фонари, Ока. Всё на месте.

Аграфена вернулась с подносом.

— Вот, — сказала она, ставя на стол. — Щи. Третьевошные, настоялись! Сварила, как чуяла. Думаю, пора уж Настасье Васильне вернуться, а щи в погребе постоят дня три, в самый раз будут. Пирог с солёной рыбой, ведь щи-то с капусточкой квашеной. Со свежей были бы, так с гречей бы подала, всё по правилам! И ватрушку несладкую напекла, как ты любишь.

Надо сказать, что ватрушки у Аграфены были совсем и не ватрушками. Где вы видели ватрушку в целый противень! Не ватрушка совсем, настоящий пирог. Поверх творога щедро намазана сметана, расплывающаяся золотыми пятнами.

Настя взяла ложку. Отведала щей. Аж глаза прикрыла от удовольствия.

— Аграфена, — сказала она тихо. — Я тебя люблю.

Кухарка залилась краской.

— Да что уж там. Ешь, ешь, Настасья Васильна. А то вон — одни кости.

Она стояла рядом, вытирая руки о фартук, и смотрела, как Настя ест. Потом — не выдержала:

— А к нам тут… Профирий Иванович приходил.

Настя оторвалась от тарелки.

— Чего хотел?

Аграфена вздохнула.

— Мается. Всё спрашивал, когда ты вернёшься. Я говорю: «Не знаю». Он и ходил. Каждый день. То зайдёт, то на улице стоит, вроде как прогуливается.

Настя положила ложку.

— Что ему надо?

— А сама не понимаешь? Что тебе-то надо, Настасья Васильна? — Аграфена посмотрела на неё с укоризной. — Лица на нём нет. Худеет. Уж как ты его теребишь, душу-то его. Ты уж либо откажи ему, либо…

Она не договорила.

Настя молчала, ковыряла ложкой капусту в щах.

— Ладно, — сказала Аграфена, отступая. — Ешь. Чего я тебя донимаю… Но ты все же подумай, Настена. Пока тебя не было, каждый день за тебя замаливалась, по сто земных поклонов клала по вечерам, на сон грядущий. Может, вразумит…

* * *

Три дня прошли в делах.

Контора у Насти располагалась на нижней набережной — солидная, в два этажа, с вывеской «Торговый домъ А. В. Мичуриной». Она приехала туда на второй же день с самого утра.

Управляющий, Иван Кузьмич, немолодой уже, лысоватый, в очках, встретил её у дверей.

— Настасья Васильна! С приездом!

Проводил к столу, начал доклад: что закупили, что продали, какие контракты подписаны, какие ждут.

Настя слушала. Кивала. Потом сказала:

— Книги.

Иван Кузьмич принёс книги. Толстые, тяжёлые, в кожаных переплётах. Настя открыла первую. И — начала читать.

Она читала медленно. Строчку за строчкой. Цифры. Даты. Имена. Товары. Цены. Приход. Расход. Остаток.

Иван Кузьмич стоял рядом, переминаясь.

— Тут всё в порядке, Настасья Васильна. Самолично проверял.

— Я тоже проверю, — сказала она, не поднимая глаз.

Она нашла две ошибки. Небольшие, но нашла. Иван Кузьмич покраснел.

— Виноват. Исправлю.

— Исправьте, — кивнула Настя. — И впредь — внимательнее.

Потом — приказчики. Молодые, шустрые. Они докладывали о покупателях, о ценах, о конкурентах. Настя слушала, уточняла, один раз не согласилась. Другой — похвалила.

К вечеру она устала так, что не чувствовала ног. Но знала: всё в порядке. Дело не развалилось.

Дома её ждала Аграфена — с ужином, чаем и ворчанием.

— Опять не обедала?

— Обедала.

— Знаю я твоё «обедала». Чай пила, небось.

Настя улыбнулась.

После ужина сидели в столовой. Аграфена штопала,