Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Профирий Иванович опять приходил, — сказала Аграфена.

Настя не ответила.

— Настен, — кухарка отложила шитьё. — Ты уж прости, но я скажу. Нехорошо так. Он человек хороший. Купец, дом — полная чаша. Не пьёт, нраву спокойного. Вот чего тебе ещё? Помру я — кто о тебе позаботится?

Настя молчала.

— Али кто есть? — Аграфена прищурилась.

— Нет, — сказала Настя. — Никого нет.

— Тогда чего? Уж не на князя-красавчика, что раньше захаживал, замахнулась? Ой, не по тебе эта птица, Настена.

Настя встала.

— Пойду, — сказала она. — Устала от твоих причитаний. В конторе и то спокойнее. А про помирать — это ты брось. Нам с тобой ещё жить да поживать.

Какая ж тоска… Настя встала, пошла на улицу, а там — на откос.

Долго смотрела на раскинувшуюся на другом берегу ярмарку, на стрелку, где встречаются Волга с Окой. Она любила здесь бывать, на высоком берегу, откуда видно всё разом: внизу — широкая Ока, за ней — низкий левый берег, весь в лавках и корпусах ярмарки, а справа — Волга, уходящая на юг, к Казани, к Астрахани, к морю.

Внизу, у причалов, теснились баржи. Их было столько, что стояли в три ряда, борт к борту, и по ним, как по мостовой, сновали грузчики. Таскали кули, ящики, бочки, рогожи. Кричали, ругались. Где-то надрывался пароходный гудок — низкий, протяжный, — и ему отвечал другой.

По плашкоутному мосту, что соединял город с ярмаркой, тянулся обоз. Лошади, телеги, мужики в рогожах. Мост прогибался под тяжестью, скрипел, но держал — он каждый год собирался по весне заново, на плотах, и каждую осень разбирался.

— Ярмонка, — сказал кто-то рядом.

Настя обернулась. Рядом стоял старик — бородатый, в лаптях, с котомкой за плечами. Он смотрел вниз и улыбался.

— Что? — переспросила Настя.

— Ярмонка, — повторил старик. — Мать-ярмонка. Всех накормит, всех оденет. Кто с товаром пришёл — с прибытком уйдёт. Кто с пустыми руками — глядишь, наймётся. — Он вздохнул. — Я вот иду. Плотником, мож, возьмут.

— Возьмут, — сказала Настя.

Старик кивнул и пошёл дальше — вниз, к мосту, в толпу.

Настя постояла ещё. Ветер с Оки трепал её шаль. Где-то внизу кричали чайки. Где-то играла гармошка — весело, с переливами.

Ярмонка.

Она вспомнила, как Аграфена говорила это слово — с той же мягкой интонацией. Не ярмарка — ярмонка. Пора домой, Аграфена, небось, мается, переживает, что обидела.

Аграфена встретила её у порога — с письмом в руках.

— Настен, письмецо доставили. Печать с крестом, церковное.

— А ты всё разглядела. Ох, Аграфена! — покачала головой Настя. С такой нянькой какая личная жизнь! А у самой сердце ёкнуло: неужто Филарету опять помощь понадобилась?

Настя взяла конверт. Плотный, хорошей бумаги. Печать — сургучная, с оттиском. Почерк — женский, мелкий, ровный, красивый. Кто ж пишет?

Она прошла в гостиную, села у окна и развернула лист.

«Милостивая сударыня Анастасия Васильевна!

Пишу Вам по окончании печальных обрядов, кои мы совершили в минувшую пятницу. Наталью Николаевну Черкесскую похоронили на монастырском кладбище, на княжеском участке. Проводить её собралось всё Ворское, и крестьяне, и мещане, и дворовые люди из усадьбы, кто ещё помнит её. Гроб несли на руках до самой могилы. Панихиду служил отец Дормидонт. Скажу Вам откровенно: я давно не видела такого стечения народа на похоронах. Видимо, память о ней сохранилась в сердцах людских, хотя прошло десять лет.

Ныне же должна сообщить Вам о том, что меня насторожило и побудило взяться за перо.

Вчера, около полудня, сестра Серафима прибежала ко мне в крайнем волнении и сказала, что у могилы Натальи Николаевны стоит господин и плачет. Я вышла. Господин был немолод, в дорожном платье, с тростью, по всему видно, что с дороги, и неблизкой. Я предложила ему пройти в трапезную, отдохнуть, испить чаю. Он отказался. Назваться не пожелал, пошёл к выходу.

Я и спросила, кем он усопшей приходится. А он ответил: «Брат я… был им. Да не стал.»

Я не решилась его удерживать. И не послала ни за кем. Уведомлять церковные власти или светские не нашла причины, он не буянил, не богохульствовал, вёл себя смирно. Но слова его запали мне в душу, и я рассудила, что Вам, как человеку, принимавшему живое участие в судьбе Натальи Николаевны, следует о том знать.

Примите моё искреннее почтение и благословение Господне на все дела Ваши.

Да хранит Вас всемилостивый Господь.

Игуменья Феофания (Строганова).»

Настя прочла письмо дважды.

«Брат я. Был им. Да не стал». Неужели вот оно? Вот так просто? Поздно было идти в присутствие, смеркалось. Но и на месте не сиделось.

— Аграфена, кликни-ка извозчика. На углу обычно стоят.

— Да что ж это такое, на ночь-то глядя, Настасья!

— Кликни и не перечь.

И так сердце было не на месте, визитов без приглашения не наносят. Но ждать до завтра она не могла.

Аграфена вздохнула, накинула платок и вышла. Настя осталась стоять посреди гостиной с письмом в руке и с сердцем не на месте…

Визиты без приглашения не наносят. Тем более вечерние. И уж тем более женщина не является к мужчине. Ох, сколько разговоров пойдёт, если кто увидит… А что скажет княгиня… Об этом лучше вообще не думать.

Но ждать до утра она не могла.

Извозчик нашёлся быстро. Настя села в пролётку, назвала адрес.

Город тонул в сумерках. Зажигались фонари. На бульваре гуляли нарядные, неспешные люди. Где-то играл оркестр, похоже, в Александровском саду. Пахло рекой и пылью. Мимо проплывали экипажи — коляски, пролётки, дрожки.

Настя смотрела в спину извозчика и думала: «Что же я наделала?» Но не поворачивать же назад…

Дом Гагариных стоял на Георгиевской, не слишком помпезный, скорее элегантный. Лакей открыл дверь и посмотрел на неё с холодным безразличием.

— К его сиятельству, — сказала Настя.

— Князя нет дома.

— А… — она замялась. Сколько переживала, а всё зря. — Я записку оставлю.

Она уже достала из ридикюля листок, уже начала что-то писать карандашом на весу, когда на широкой лестнице появилась княгиня.

Она была в простом домашнем платье, без украшений, и волосы уложены не так изящно, как на балу. Но всё равно… во всём облике читалось — княгиня. Гагарина спускалась неспешно, держась за перила, и смотрела на Настю с любопытством.

— Анастасия Васильевна? — спросила она ещё с лестницы. — Что случилось?

Настя замерла с карандашом в руке.

— Ваше сиятельство, простите. Я… я не потревожила бы вас, но дело важное. По службе князя.

Княгиня сошла вниз.

— Мой сын не