Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Красота-то какая, — сказала Настя.

Слуга чуть повернул голову.

— Это ещё что, барышня, — сказал он тихо. — Дальше-то будет!

Он грёб ровно, не спеша. Вёсла входили в воду почти без всплеска. Настя смотрела на дно и не могла оторваться. Там, внизу, был другой мир. Затопленный лес, камни, поросшие мхом, ямы, уходящие в темноту. А вокруг тишина, такая, что в ушах звенит.

Лодка прошла над отмелью, и вода стала совсем прозрачной. А потом дно оборвалось, и под лодкой разверзлась чёрная пропасть. Там, в глубине, уже ничего не было видно, только тьма, плотная и холодная. Настя поёжилась.

— Глубоко? — спросила она.

— Дна не достать, — ответил лакей. — Говорят, там ледяные ключи бьют со дна. Оттого и вода такая.

Настя снова посмотрела вниз. Тьма под лодкой завораживала. Она думала о том, что под ней столько воды, и где-то там, в этой черноте, бьют холодные ключи, которые питают озеро. Эти ключи били всегда — и тысячу лет назад, и сто, и сейчас, и будут, когда её самой уже не станет.

Лодка вышла на середину озера, и Настя увидела речку. Она впадала в озеро узкой лентой, прозрачной, как слеза. Вода в речке была другого цвета, бирюзовая, яркая, как камень в перстне. Деревья над ней склонялись так низко, что ветки почти касались воды.

— Это Суринь, — сказал лакей. — Красивая речка. А дальше — Ключик.

— Что — Ключик?

— Озеро. Маленькое. Но вода в нём холодная. Ледяная. Потому что из-под земли. Даже летом.

Настя закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Ей вдруг расхотелось плыть в усадьбу. Вот так сидеть бы и плыть в безмятежности между водой и небом…

Но лодка уже поворачивала к берегу.

— Приехали, барышня, — сказал лакей.

Лодка ткнулась в мостки мягко, совсем без стука. Лакей спрыгнул на доски, подал руку, и Настя ступила на мостки. Доски качнулись под ногами, но она уже привыкла к качке. Постояла секунду, оглядываясь.

Берег был пуст. Тропинка меж деревьев уходит вверх, в гору. Там среди стволов белеет всеми забытый дом-дворец.

— Ступайте всё прямо, барышня, — сказал лакей. — Не заблудитесь.

Тропинка была узкая, земляная, местами выложена камнем. Она поднималась круто, берег здесь был высокий. Настя шла медленно, отдыхая на поворотах. Позади блестело озеро, вдали поднималась стена леса, тёмная, густая, как будто кто-то задёрнул плотный, тёмный занавес, укрыв усадьбу от чужих глаз.

Она поднялась наверх и остановилась.

Усадьба была красива и печальна одновременно, словно женщина, которая когда-то была первой красавицей, а теперь постарела, и родственники заезжают лишь по необходимости, и приглашений на балы не было так давно, что она уже и не помнила, когда это случалось…

За домом парк на полторы версты, с липовыми аллеями, ставшими тёмными тоннелями, мраморными постаментами без скульптур, заросшим травой павильоном.

На крыльце стоял Гагарин. Увидев девушку, он не улыбнулся, не шагнул навстречу. Просто стоял и смотрел, словно не знал, что сказать.

Настя поднялась по ступеням. Остановилась в двух шагах.

— Добрый день, Павел Александрович, вы меня ждёте?

Руки не подала.

Он вежливо склонил голову.

— Вышел собраться с мыслями… Вчера я был на постоялом дворе, нашёл могилу с именем Натальи Черкесской-Козловской.

Настя печально кивнула.

— Это не она. В могиле не она.

Павел удивлённо поднял брови.

— Откуда вы знаете?

— Мне рассказала матушка Манефа в Николаевском монастыре. — Настя сглотнула. — Я почти уверена, что знаю, как всё было. Всё знаю. Тут даже догадываться не надо. Всё кристально ясно. Но вот почему? За что?

— А это нам расскажет отец Филарет.

Поднимаясь на крыльцо, Настя подняла глаза вверх и увидела, как задёрнулась занавеска и тень отступила в комнату. Софья? Кому же ещё!

Обед прошёл в молчании, все томились от желания поскорее обсудить новости, но не хотелось делать это за едой. Вот и ели скоро, почти не замечая, что подают на стол. А там было чему подивиться.

Кухарка в усадьбе была умелая, хорошо знала своё ремесло, чтобы сотворить изысканные кушанья из простоты. Настя, привыкшая уже к монастырской каше, ела и не могла наесться. Даже теперь, когда голова была занята другим, она машинально тянулась за добавкой.

Первой подали рыбу, леща, запечённого целиком, на большом блюде. Он соблазнял золотистой корочкой, которую кухарка смазала маслом и посыпала сухарями. По бокам — ломтики лимона, тонкие, почти прозрачные. И укроп, свежий, крупно нарезанный. Настя взяла кусочек, и он почти рассыпался под вилкой, нежный и воздушный. К лещу подали картошку, молодую, мелкую, сваренную в мундире и посыпанную солью. Никакого фарфора, над чугунком из печи поднимался пар.

Софья пыталась как-то разрядить обстановку, молчание действовало ей на нервы, но вскоре и она сдалась.

Потом на столе появились грибы.

Первые, летние. Лисички и белые, жареные в сметане с луком. Их подали в маленьких мисочках, и они ещё шкворчали, и запах стоял такой, что у Насти закружилась голова. Она не ела грибов с прошлой осени.

— Откуда грибы? — поинтересовался Гагарин.

— Так из леса, — удивился лакей. — Первые, летние пошли. Потом пропадут и уже до осени, до осенней сырости. У нас говорят: дождик с солнышком — грибной. Как раз на прошлой неделе такой был.

И тут же замолчал, устыдившись слишком длинной тирады. Одичали они тут, без князя.

Казалось, уже ни кусочка не влезет, но тут подали пироги. Да какие! Каждый со своим характером.

С капустой — большие, круглые, с толстым, чуть подрумяненным верхом. Тесто мягкое, сдобное, с лёгкой сладостью, кухарка, видимо, добавляла немного масла и сахара, и тесто таяло во рту, прежде чем Настя успевала разобрать, что внутри. А внутри была капуста. Тушёная, мягкая, с луком, с перцем, с капелькой масла. Настя откусила кусок, хотя уже и места в желудке не было, потянулась за другим пирогом, с яйцом и зелёным луком. Эти были маленькие, аккуратные, круглые, словно коричневые солнышки. Тесто у них тоньше, чем у капустных, почти прозрачное, сквозь него просвечивает начинка: жёлтая, белая, зелёная. Яйцо рублено крупно, не в кашу, лук свежий, острый, утром с грядки. И всё это вместе — яйцо, лук, тонкое тесто — было свежо. Так свежо, что Настя на секунду закрыла глаза и представила себе огород за домом, грядки, зелень, утреннюю росу.

А вот и с вишней, совсем другие. Маленькие, почти игрушечные, с золотистой корочкой, посыпанные толчёным сахаром, который таял на пальцах. Тесто хрустящее, слоёное, под ним прячется вишня. Тёмно-красная, почти чёрная, с косточками. Откусишь — и брызжет сок, горячий, сладкий,