Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Настя шагнула вперёд. Села на стул рядом с кроватью. Посмотрела старухе в глаза.

— Мать Еликонида, — сказала она тихо. — Я не сделаю вам ничего плохого. Я просто хочу знать. Что вы помните? Десять лет назад. Привозили вещи.

Еликонида посмотрела на неё. Снова замотала головой.

Игуменья вздохнула.

— Пойдёмте, Анастасия Васильевна. Я же сказала, бесполезно это.

* * *

Настя шла по двору расстроенная, даже в голове затяжелело. Завернула за угол и чуть не столкнулась с Маришей.

Та с трудом несла тяжёлый мешок из кладовой. Мешок был большой, не по ней, и она тащила его, прижимая к груди, раскраснелась, запыхалась.

Насте не приходилось таскать мешков, Бог уберёг, но она часто видела, как это делали грузчики на складах. Они носили мешки за плечами, а не так, как девушка, спереди. Но ведь не скажешь: ишь, выискалась барыня.

— Барышня! — Мариша остановилась, опустила мешок на землю, вытерла лоб. — Ох. Слава Богу.

— Ты чего? — Настя шагнула к ней.

— Да вот. — Мариша кивнула на мешок. — На кухню велено оттащить. Тяжёлый, зараза. — Она выпрямилась, посмотрела на Настю. — А вы чего такая? На вас лица нет.

— Я нашла старую монахиню, но не смогла с ней поговорить. Она немая, представляешь?

Мариша нахмурилась.

— Так это с немой, что ли? Это про неё говорили?

— Да. Она ничего не понимает. Мотает головой.

Мариша вдруг фыркнула. Настя посмотрела на неё.

— Ты чего?

— Барышня, — Мариша улыбнулась, — да я с ней завсегда разговариваю.

— Как это?

— А вот так. — Мариша подняла руки и показала несколько жестов, быстрых, ловких. — У нас в деревне Груня жила, подруга моя. Она с детства не говорила. Мы с ней все жесты выучили. Я и с Еликонидой так. Она всё понимает. И отвечает не голосом, а руками.

— Мариша… Ты можешь пойти со мной?

— Так я завсегда, барышня… Но мне на кухню надо. Мешок…

— Я скажу игуменье.

— Она не разрешит. Она сказала…

В этот момент из-за угла вышла игуменья. Остановилась, оглядела Маришу, мешок, раскрасневшееся лицо. Потом глянула на Настю.

— Матушка, — сказала Настя. — Мариша знает язык жестов. Она может мне помочь. Она понимает Еликониду, — продолжала Настя, — сможет спросить то, что я не могу.

Игуменья перевела взгляд на Маришу. Та стояла, опустив голову, сжимая мешок.

— Она послушница, — сказала игуменья. — Ей не положено…

— Матушка, — сказала Настя. — Позвольте.

Игуменья махнула рукой.

— Идите, — сказала она. — Всё равно с вами не совладаешь…

Она развернулась и ушла. Мариша посмотрела ей вслед и вдруг улыбнулась.

— Она не злая. Она просто хочет, чтобы порядок был. Это же правильно, да? Пойдёмте, барышня. Только мешок я в кухню занесу. Я мигом!

В келье Еликониды Мариша сразу подошла к старухе и что-то показала руками — быстро, легко.

Еликонида подняла голову. Они «заговорили».

Настя смотрела, как летают руки Мариши, как старуха отвечает, кивками, жестами, короткими движениями пальцев.

Мариша оборачивалась к Насте и переводила:

— Она говорит, что помнит. Помнит, что была ночь. Была зима. Или осень. Этого точно не помнит, но холодно, говорит, было.

Еликонида что-то показала.

— Слуга князя привёз сундуки. На лодке. Она видела, что их трудно было таскать, тяжёлые были. Очень тяжёлые.

Настя наклонилась вперёд.

— Спроси, кто был этот слуга. Как его звали?

Мариша показала. Еликонида ответила.

— Не знает имени. Потом сторожем стал при монастыре.

— Демьян, — сказала Настя вслух.

Еликонида что-то нарисовала в воздухе.

— Что она говорит?

— Говорит, что больше ничего не знает. Но есть сестра Манефа. Она тут была, при прежней игуменье, потом перевели в Николаевский монастырь неподалёку.

Настя поднялась.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам.

Обернулась к Марише.

— Ты мне очень помогла.

Мариша улыбнулась смущённо:

— Да что вы, барышня. Я так… Я рада, что пригодилась.

* * *

Позднюю литургию, как и утреню, служил отец Дормидонт из Ворского.

Настя стояла в храме, смотрела на священника, немолодого, обстоятельного, с низким басом, и чувствовала, как её захлёстывает нетерпение.

Пока она напишет записку, найдёт, с кем передать, пока гонец доедет, пока они соберутся, пройдёт столько времени! Ещё неизвестно, где Филарет: раз не служит, значит, в отъезде. Что же делать?

Когда служба закончилась, Настя подошла к игуменье. Та смотрела устало, как на надоедливое существо, от которого нет покоя.

— Мне очень нужна повозка, — сказала Настя. — И лошадь.

Игуменья подняла брови.

— Это что-то новое. И куда же вы собрались?

— В Николаевский монастырь. Двадцать вёрст отсюда.

— Туда-то вам зачем?

— Там сестра Манефа. Она была здесь при прежней игуменье.

Игуменья покачала головой:

— Анастасия Васильевна, — сказала она. — Зачем вам это?

— Как зачем?

— Зачем вы так прицепились к этому скелету?

Настя вдохнула, выдохнула и сказала убеждённо, горячо:

— Не бывает таких совпадений. Скелет в стене, подвеска с птицей, портрет с замазанным лицом. Сундуки и сторож, бывший слуга князя, которого убили. Всё связано.

— И что?

— Если мы точно узнаем, что случилось с Натальей, то найдём и убийцу сторожа. Вы же не хотите, чтобы преступление осталось безнаказанным?

— Это всё земная суета. Никто не уйдёт от наказания там, — настоятельница глянула на небо, — никто, поверьте мне. Так зачем все эти пустые хлопоты… здесь. Иногда лучше не трогать кости, которые скоро упокоятся с миром. Правда порой разрушает жизни. Вы понимаете это? Вы, молодая, красивая, вы понимаете, что порой бывает, когда правда выходит наружу?

— Понимаю, — сказала Настя. — Вы можете не верить, но я понимаю. Вы же ничего обо мне не знаете… Но я также понимаю, что бывает, когда правда остаётся в темноте. Тогда умирают и другие люди.

— Хорошо, — сказала игуменья, — я дам вам повозку. И напишу записку к настоятельнице Николаевского монастыря. Мать Серафима — моя старая знакомая. Поедете после трапезы. Дорога хорошая.

* * *

Повозка была простая — телега с сеном, но и за то спасибо. Лошадь старая, но крепкая, резвая. Дорога шла сначала вдоль озера, потом вглубь, по дороге, обсаженной берёзами.

Настя смотрела по сторонам.

День был ясным, из леса пахло сыростью и грибами. Заливались птицы. Она впервые за много дней дышала свободно, глубоко, без запаха ладана и свечного воска.

Двадцать вёрст проехали за полтора часа, лошадь оказалась резва не по годам. Правила сестра Варвара как заправский кучер: подоткнула подрясник и взмахивала кнутом.

— Ээй, ээй, давай, резвая! — чисто серафимовский извозчик.

Николаевский монастырь показался неожиданно, за поворотом на пригорке. Не белый, как Островозерский, а тёмно-красный, да и больше раза в два.

Повозка остановилась у ворот.

— Дальше сами, барышня. Меня не благословили. Тут обожду. Только поспешите, чтобы засветло вернуться.

Настю